Голод

В лесу было холодно. Между стволами деревьев тёк туман — и то, что со стороны казалось бы красивым, ощущалось сырым, холодным и неприятным. Темнело быстро, а потому становилось опасно вдвойне: каждый неосторожный шаг мог обернуться… чем угодно, на самом деле. Даже подвернуть ногу было опасно, чего уже говорить о вполне реальной возможности сломать эту же самую ногу. А когда станет совсем темно… Рихард вздрогнул и перехватил длинную палку покрепче. Он потерял много времени в этом проклятом месте. Рихард ненавидел лес, простирающийся на многие мили и похожий на огромный и ненасытный провал рта, грозящий проглотить их городок с его чинными улочками, старательно мощёнными булыжником, аккуратными крышами, похожими на остроконечные шляпы, и строгим зданием церкви, где в солнечный день витражи пускали на пол разноцветные тени. Ему нравилось украдкой становиться так, чтобы волны света окрашивали его одежду. Ему нравилось тёплое мерцание многочисленных свечей. От влаги его одежда стала холодной и тяжёлой, Рихард и сам себя таким чувствовал — холодным и тяжёлым. Он сделал над собой чудовищное усилие и пошёл дальше, опираясь на самодельный посох из палки и мечтая о тёплой постели. «Тилль уже, наверно, давно дома», — думал мальчик, чувствуя на кончике язык привкус то ли горечи, то ли голода. — «Наверно, уже поел. Может, у камина сидит» Воображение услужливо нарисовало ему идиллическую картину, на которой сытый и сонный Тилль нежился у камина с очередной книжкой в руках, и Рихард зажмурился от зависти и обиды. Это было ужасно несправедливо. Потому что Рихард не чувствовал запахов. Тилль рассказывал ему о том, что лес можно читать, как книгу. Что он раскрашен запахами, как витражные стёкла в церкви. С братом в лесу не возникло бы ситуации, когда Рихард не знал, куда идти и где дом, потому что Тиллю достаточно было принюхаться, чтобы уверенно указать в сторону людей. «Оттуда пахнет дымом. И сдобой. И металлом, и порохом, и лошадьми… скотиной пахнет, и человеком тоже…», — Тилль замолкал, у него не хватало слов, чтобы описать все те запахи, которые он чувствовал. Рихард завидовал брату, отчаянно завидовал. Если бы он различал запахи так же, как Тилль, то давно нашёл бы дорогу домой. Он откинул со лба непослушные волосы, завивающиеся из-за влажности, и утёр глаза рукавом, буркнув про «дурацкий туман». Дурацкий туман ему не ответил. Он продолжал течь по лесу, плавно огибая тёмные стволы деревьев, и, глядя на эту белёсую реку, Рихард вдруг отшвырнул свою палку. Отчаяние разом отняло все силы, и мальчик опустился прямо на влажную прошлогоднюю листву, неприятно чавкнувшую под ним. — Я заблудился, — прошептал он, ещё не осознавая весь ужас этого признания. Стемнело быстро. Рихард замёрз, но сил идти дальше у него не было, да и куда — дальше? Всё вокруг слилось в единую тёмную массу, из которой выделялись только резные кроны деревьев. «Что скажет отец, когда узнает, что я не смог?» Рихард съёжился, словно пытаясь стать ещё меньше. Глупо было бояться тяжёлого взгляда отца сейчас, посреди тёмного леса, когда существовали куда более серьёзные опасности, но если выбирать между отцовским гневом и бушующим огнём, Рихард прыгнул бы в огонь, не задумываясь. Он подтянул колени к груди и уткнулся в них лицом, закрыв глаза. Отец всегда говорил, что нужно полагаться в первую очередь на свой нюх, но Рихард попросту не мог почуять всего того, о чём говорил сперва отец, а потом и старался изо всех сил описать ему брат. Кусок сырого мяса пах для него сырым мясом, а не бараном или коровой. А сложные упражнения вроде «кому из служанок принадлежит эта лента для волос» вообще казались Рихарду насмешкой. Зато Рихард умел слушать. Ночной лес полон неочевидных шумов — это не хорошо отличимые звуки животных, которые не сбивают с толку. Волчий вой ни с чем не спутаешь, как и ругань белок с уступающими им по размеру мышками-соньками. Филин ухает царственно и знакомо… но в ночном лесу есть и другие звуки. Потрескивающие стволы деревьев, шелест плотной кроны над головой, скрип веток, трущихся друг о друга — виновником этого можно смело считать ветер. Под лапами многочисленной живности старые листья шелестят и крошатся с тонкими сухими звуками, совсем не похожими на отрывистый треск ломающихся веток. Когда Рихард услышал чужеродный лесу звук, он вскинул лицо, напряжённо вглядываясь в темноту. Тяжёлое шуршание ткани о старую листву и ветки. По земле волочился чей-то плащ. — Эй, подожди! — мальчик вскочил на ноги и бросился на звук. Он так спешил, опасаясь снова остаться в лесу в одиночестве, что не обратил внимания на то, что звука шагов он так и не слышал. Когда в него влетело нечто, стремительно выпрыгнувшее из темноты, первой реакцией было бежать. Он даже дёрнулся вперёд, отрываясь от земли, но чужой вес не позволил поддаться панике. — Не бросай меня! Я заблудился! Это был ребёнок. Мальчишка с взъерошенными чёрными волосами, крепко ухвативший его плащ. Он смотрел испуганно и встревоженно, но в зелёных глазах светилась надежда. И облегчение. На мгновение Кристоф даже усомнился в том, что видит. Откуда мог взяться ребёнок посреди леса, ночью? Но крепкая хватка и тепло, идущие от мальчика, не оставляли сомнений. — Что ты здесь делаешь? — спросил Кристоф, одним своим вопросом нарушая одно из правил, которые на разные голоса твердили ему Алёша, Пауль и Флаке. Не заговаривай с едой. Его юный спутник совершенно выбился из сил и теперь спал, трогательно устроив голову на плече Кристофа. Тот неторопливо шёл через ночной лес, не беспокоясь о возможных хищниках. Единственное, что его тревожило — это шея Рихарда, оказавшаяся в опасной близости от его губ. Кристоф был голоден. За то недолгое время, что он успел провести в своей новой ипостаси, Кристоф научился многому — ступать неслышно, прыгать так высоко, что, казалось, можно коснуться звёзд кончиками пальцев, бегать быстро, слышать то, что говорят люди шёпотом в другой комнате. Он научился скользить в порывах ветра, укрощать животных и сливаться с тенями. Но так и не научился кормиться сам. Алёша никогда не повышал голос, мягко убеждая своего юного спутника в том, что это соответствует их природе. Пауль нетерпеливо дёргал за рукав, уговаривая отбросить поскорей человеческие мораль и нравственность, законы, придуманные для людей и больше к нему не имевшие никакого отношения. Флаке щурился, молчал, но иногда колол неожиданно больно и холодно — от голода ещё ни один из нас не умирал. Алёша говорил, что это правда. Говорил с мягкой, чуть извиняющейся улыбкой — словно забыл предупредить о чём-то незначительном, но Кристоф больше не позволял себя обманывать улыбками, воркованием и нежным сочувствием, светящимся в глазах Ромпе. — Наш голод страшнее, чем голод живых, ибо мы всегда удовлетворим его — волей или неволей. Пауль говорил ясней, но в его словах не было даже притворного сожаления, которое Ромпе добавлял специально для того, чтобы не пугать юного воспитанника. — Если голодать слишком долго, то ты не заметишь, как насытишься — от голода придёт усталость, а за ней и сон. Но спать будешь ты вот здесь, — Пауль постукивал согнутым пальцем переносицу Кристофа, и тот с трудом сдерживал желание отпрянуть. — Твоё тело отправится на поиски еды. Не доводи до такого. Лучше брать мягко и немного, чем однажды проснуться посреди кровавой бани, которую сам и устроил. Кристоф всё не мог сжиться с мыслью о том, что может стать одержимым голодом чудовищем — големом, любой ценой выполняющим страшный приказ своей природы. Его ужасала возможность потерять себя и контроль над собой, очнуться так, как говорил Пауль — по локоть в крови. И всё же, всё же… — Я не могу, — стыдливо отвечал Кристоф раз за разом, отворачиваясь от угодливо подставленной шеи. И раз за разом Пауль, сжалившись, приходил на помощь — всё делал сам, через несколько мгновений вовлекая его в кровавые поцелуи, которые Кристоф принимал жадно и торопливо, стараясь утолить чужими стараниями уже свой голод. Но он понимал, что так продолжаться не может — даже если Пауль наслаждался происходящим, не находя в этом ничего странного. — Один хозяин прежде чем покормить свою собаку — страшно избивал её. И только потом кидал ей кости, — однажды произнёс Ромпе, ни к кому конкретно не обращаясь. — Собаке побои с каждым разом терпеть становилось всё легче, ведь за ними следовало угощение. Когда хозяин умер, собака подохла вместе с ним — не осталось никого, кто колотил бы её перед тем, как покормить, и она не смогла больше есть. Параллель, проведённая их старшим товарищем, была очень ясной, но Кристоф увидел и скрытый смысл, напугавший его ещё больше. Отторжение, которое он испытывал к утолению голода, могло перекинуться и на то, каким способом кормил его Пауль. Искать в поцелуях крови Кристоф не хотел. Мальчик потяжелел в его руках — он заснул. Сколько этот ребёнок блуждал по лесу? Что за чудовище, прикинувшееся родителем, могло отправить своего сына в чащу для «проверки»? «А может быть, это проверяют меня?», — эта мысль заставила Шнайдера остановиться, прижимая к себе спящего ребёнка. Он замер, вслушиваясь в лес, но не смог уловить в нём чужого присутствия. Впрочем, это ни о чём не говорило. Если Пауля он слышал — если не слухом, то сердцем — то Алёша всегда появлялся неожиданно и бесшумно. Возможно, он сейчас терпеливо наблюдал за своим воспитанником из темноты, гадая, хватить ли тому ума принять правильное решение. Кристоф был голоден — и он мог утолить свой голод прямо сейчас. Он опустился на поваленное дерево, чувствуя лёгкое головокружение. Ребёнок в его руках завозился, сонно оглядываясь. — Мы уже пришли? — Нет, — тихо откликнулся Кристоф, закрыв глаза. — Рихард, послушай меня очень внимательно… тебе нужно уходить. — Нет! — мальчик вцепился в его плечи так, что причинил боль. — Я не пойду один! Я не могу найти дорогу! — Ты в опасности сейчас со мной, — только озвучив эти слова, Кристоф понял, насколько они правдивы. — Мы в чёртовом лесу! Здесь везде опасность! — Рихард, сжав кулаки, смотрел на него исподлобья, но в его глазах уже стояли слёзы. — Пожалуйста, не бросай меня… «… как отец», — эта мысль была такой сильной, что Кристоф отчётливо услышал её. — Пожалуйста, Кристоф. Второе правило гласило — никогда не называй своего имени. — Мне страшно, — тихо добавил Рихард, пристыженно опустив глаза. Кристоф сжал зубы. Он видел тонкую сетку вен и артерий, словно мерцающих под тонкой кожей мальчика — и ненавидел себя, потому что не мог уже уйти. — Я отведу тебя к людям, Рихард, но мне нужна твоя помощь… — Как ты вышел из леса? — шёпотом спросил Тилль. — Отец уже отправился искать тебя… меня с собой не взял. В его голосе проскользнула обида, но сейчас Тилль только радовался тому, что брат вернулся целым и невредимым. Рихард только сильней зарылся в подушку, крепко держа его ладонь в своей. — Мне помог высокий человек, — пробормотал он едва слышно, но брат не разобрал слов. Через мгновение мальчик уже спал. Тилль ткнулся носом в его затылок и озадаченно отстранился. От Рихарда пахло чем-то незнакомым.