ворох юношеских рефлексий

— Слыш, — по двору разносится свист и весёлый голос: — Сюда иди. Настроение у Олега в тот день цветёт алым пламенем. Подкатав штанины чёрных спортивок, чтобы не испачкаться в питерской грязи, он быстро добегает до пацанов. Те по-птичьи расселись на низком заборчике у девятиэтажки, где обычно собираются детдомовские. Среди дворов отчаянно воет, ветер облизывает открытое горло, Олег топит руки в карманах куртки и прыгает на месте, чтобы согреться. Пацаны прикурить не дают. — Я пустой, — Колян для виду хлопает по карманам, хотя и без того понятно, что сигареты кончились — видок у него раздражённый, он сидит, нахохлившись, зарывшись носом в короткий хмурый шарф, а так бы скакал по двору — шут — и веселил парней. Олег раздражённо крутит головой, курить хочется невыносимо. Вместе с зудом в лёгких приходит мысль о том, что в Питере осень в этом году выдалась тёплой, но вот уже темнело скорее, подбирался ноябрь. Олег смотрит на разбитые кроссы и морщится: помнит про дырку в левой подошве, скоро туда начнёт затекать, носки будут насквозь мокрыми, а раздражение на мир бесконечным. Радужное настроение пропадает, как не было. Волков оглядывается: на качелях болтается малышня, время обеденное, взрослых ещё не видно, стрельнуть не у кого. — Подъём, че расселись, — пнув Коляна по ноге, Олег вприпрыжку добирается по тротуару к арке. Со двора выходят нестройно. Витёк с Саней задерживаются, дают проехать чёрной тачке, приметной для их района, Олег провожает её взглядом, но быстро отвлекается на пацанов. — Постреляем? — Не, — тянет носом воздух и ведёт плечами, не вытащив ладоней из карманов, — сиги, конечно, нужны, но бабки нужны больше. Поняли — приняли. Пацаны, как один, переглянувшись, отпускают пару шуток, толкаются плечами и сбиваются кучей. Олег притирается между Саней и Коляном, окидывает взглядом улицу и раскидывает всё на пальцах: план прост как вся их жизнь. Пройдут по тёмным углам, зажмут кого поопрятней, а там, глядишь, и сиги найдутся, и бабки. — Разбежались. Они держат друг друга в поле зрения, в своём дворе щемить прохожих не по-пацански, у Олега в голове скроенный кодекс братанов, из которого вытекает незамысловатая мысль: на своей территории не гадить. Поэтому Димка Дубин так до сих пор не огреб по первое число — бегал как заяц, а во дворе Волков руку не поднимал и своих осаживал. Мир за очерченным, облюбованным ими квадратом Олег мнит враждебным и злым, а значит, имеет полное право наводить там порядки любыми способами. Он первым цепляет добычу взглядом, ныряет в один из дворов следом за той чёрной тачкой, прямиком в раскрывшиеся ворота — за рулём жилец дома или гость, которому услужливо открыли дверь. Олег выскочит со двора, тут лишь бы попасть внутрь. Пацаны остаются на улице — высматривать свою добычу. За рулем какой-то рыжий. Олег прищуром высматривает совсем лёгкую рубашку, материт про себя буржуев на тачках, зябко прыгает и осматривается. Свидетелей не будет, а мужик явно при деньгах. Волков не смыслит в тачках, как Санёк, но оценить на глаз может. Его пассажир. Рыжий выходит из машины, пересекается взглядом с Олегом. Волков не понаслышке знает, что такое запах опасности. Хоть сколько прикидывайся ветошью, но встреться с жертвой взглядом — и пути назад нет, вы оба понимаете, что сейчас что-то случится, от чего отговориться едва ли получится. В ладони Волкова греется нож. Бабочка, подаренная на шестнадцатилетие пацанами, лично украшенная резьбой. «По заказу», — хвалился Витёк, все деньги спустили, чтобы Волка порадовать. Весь год нож служит ему верой и правдой и теперь не дергается в пальцах, когда Рыжий вскидывает голову. Ему не страшно. — Слыш, красивый, сигаретки не найдётся? Красивый кривится улыбкой. — Не курю. Их продувает, и Волков думает, как этот не мерзнет в своей лёгкой рубашке. Как с пляжа припёрся. Эта мысль отчего-то ужасно злит. Нечего тут шататься по их району всяким богатым мужикам и смотреть так презрительно на таких как он. — Зря, — словно бы сочувственно тянет Олег и вытаскивает нож. Бабочка в руках раскидывает крылья и обнажает острие. — Лучше б ты курил, рыжий. Выворачивай карманы. — Молодой человек, — от устало-снисходительного тона Олег готов ткнуть мужика и за так, не забирая денег, — вы как из леса, кто вообще в наше время грабит людей на улице? — Ну, допустим, я, — огрызается Олег. — Ты давай, меньше слов — больше дела, дома попиздишь. Карманы, говорю, выворачивай. — У меня всё в машине. — Ну, блять, лезь в тачку, чё встал? Они стоят близко, и Олега знатно бесит эта рыжая морда, так вальяжно, будто нехотя открывшая дверь машины. Он боится, что выйдут соседи или кто-то войдёт с улицы во двор, а он тут со своей бабочкой и этим мужиком — Олегу всего семнадцать, и за такие хорошие дела его местные участковые уже грозили упечь в места, где держат таких же малолеток, но всякий раз всё равно выпускали, правда и брали за меньшее. При свидетелях Олег ещё не тыкал в людей ножичком, пацаны прикрывали, а тут как? — И как тебя зовут? Олег вскидывает брови. Попиздеть рыжему захотелось. В ответ молчит, только бабочку крутит в руке. — Ты че расслабился, — «пиздов давно не получал» хочется добить, но дверь парадной в тот момент нещадно скрипит и открывается. Рыжий поворачивает голову к пытавшейся вытащить коляску женщине, Олег же, почуяв лёгкий флёр удачи, хватает разложенные в тонких пальцах веером купюры и со всех ног даёт дёру. Сердце тошнотворно разбивает стуком горло, хочется притормозить и проблеваться тут же за углом, но Олег лишь пробегает мимо Санька. До самых гаражей в ушах звенит лёгкий смех того мужика. Пацаны прибегают минут десять спустя, первым — Саня, Коля подтягивается последним, вытряхивает из кармана мелочь — оказывается, нашутил себе на сиги, девчонки из соседнего дома легко поддались дворовому обаянию. — А че, зато совесть чиста, ещё в общагу позвали вечерком бухнуть, — Колян носком цепляет Олега под щиколотку. — И че это было? Бежал, как от этих, как ты говорил мне, берсерков, да? Козыряет фирменной улыбкой и мигает Олегу левым глазом. Тот лежит на холодной земле, так и не выпустив пачку купюр из ладони — пальцы свело так, что деньги смялись, Витёк разгибает по одному и со свистом вытягивает общий навар. — От одного рыжего, — Олег вытаскивает шапку из кармана. Лежать так холодно, а воспиталки в детдоме — вопреки всем народным мудростям — говорят, что им, бездарям, лучше бы голову поберечь, с ногами при их отбитом образе жизни проблем не будет. Саня пересчитывает выручку, Колян прыгает вокруг лежащего Олега, пока Витёк учиняет допрос. — …ну она ж дверь спиной толкала, меня не видела, а этот отвлёкся, я и схватил бабки, а там уже рванул, пока можно… — Красавчик! — Неделя безбедной жизни обеспечена, — Санёк чешет в затылке, пересчитывает ещё раз и косится на пацанов. — Если к девчонкам сегодня не пойдём. — В смысле не пойдём? Я зря клоунаду разводил? — Колян кривится и бряцает мелочью. — Да будет у них всё, с нас дай бог закуска, а там глядишь, — поигрывая бровями, Колян доводит выдохнувшего наконец Олега до такой истерики, что приходится ткнуться носом Витьку в коленку. Санька, как ответственного за бабки, отправляют в магаз за пивом и сигами. Возвращается он, похрустывая тяжёлым пакетом, признаётся, что с их беготнёй оголодал, и потрясает сосисками. Рот Волкова враз наполняется слюной. — Санёк, — выдох получается с таким восхищением, что Саня принимается кланяться перед ржущими пацанами, — ну гений. Задница сильно подмерзает, но Олег так хорошо устраивается с пивасом и сосисками, что не может встать даже перекурить — Колян пинает его мыском кроссовка, но всё же прикуривает от своей и суёт ему в рот сигу. Пока не стемнело, сидят у гаражей, Колян обыгрывает сценки этого дня, изображая бегущего Олега. — Ну и рожа у тебя была! Ты бы видел! — Сам бы попробовал отжать бабки у такого мужика, — Олег нарочито хмурится, а у самого внутри что-то едва слышно дребезжит, стоит вспомнить звонкий смех, разбившийся о спину, и лёгкую белую рубашку. — Гордимся! — пятки Коляна смешно сходятся в знаке уважения, пальцы взлетают на манер козырька к виску, Олегу хочется запустить в него куском сосиски, но жалко. — Ну че, погнали к девчонкам? — А погнали, — Саня уже поплыл. Его брало быстрее остальных, и ушлый Колян всегда знал, когда катить к нему яйца. — Даже таксу возьмём? — Иди тачку тормози, в такси ему захотелось. — До общаги недалеко, а Санёк пока в себя придёт, — подхватив Санька, Олег машет пацанам вглубь дворов. Сейчас доберутся быстрее, чем если бы водилу взяли. — Кто нас четверых к себе посадит. В общаге Олега обсматривают с ног до головы, берут под руки и оформляют ряд штрафных. Сосиски от Санька пришлись как нельзя кстати, в желудке приятно разливается теплом, душа добреет. Олег стягивает куртку, бросает на кресло и принимает в объятья тоненькую талию, тряхнувшую длинными волосами. Пацаны быстро разбредаются по комнатам, из кухни доносится голос Коляна. Анекдот до того знаком, что Волков краем сознания повторяет за другом слова и точно знает, после которого зазвучит раскатистый смех — Колян так и не научился не смеяться собственным шуткам. Девчонка на коленях ёрзает, спортивки не скрывают интереса. Острые коленки разъезжаются, упираются по бокам от бёдер Олега. Пальцами занырнуть под юбку, огладить горячую кожу. — Погоди, — девчонку ведёт, она пьяно хихикает над Волковым, валится в бок, приходится поддержать за талию. Олег елозит носом по упругой троечке, жмётся щекой и прихватывает зубами гладкую ткань чёрного лифа, приветливо показавшегося из-под растянутой футболки. — Открой рот, — Волков послушно размыкает губы, когда женская ручка давит на челюсть, пальцы опускают что-то на язык и ненадолго остаются там, Олег, посасывая подушечки, тяжело сглатывает. — Что это? — Увидишь. Из гостиной деваться некуда, Олег, ведомый внутренним куражом, теснит незнакомого пацана на диване, рушится на подушки и тянет девчонку на себя. Мир едет куда-то влево, кажется, будто его оглаживает несколько рук разом, тяжёлое дыхание опаляет шею сбоку, пока прохладная ладонь пробирается под резинку спортивок и боксеров. Пальцы Олега гладят девчонку под юбкой, сдвигают ткань трусиков — они сплетаются в странное многорукое существо — краем сознания — того, что отвечало за панику на борту и немедленные съёбки в случае чего — Волков понимает, что девичьи пальцы забираются ему в волосы, подтаскивая ближе, и не могут так ловко поддерживать его под пояс, задавая быстрый ритм. В сознании мелькает птичий нос, рыжие волосы всполохами носятся перед глазами. Кончает Олег, так и не спустив штаны как следует. Утром просыпается от звенящих в разных комнатах будильников. Лицом у девчонки между ног. В штанах неприятно липнет, стягивает и холодит кожу. Стащив куртку с кресла, он окидывает взглядом парня, спавшего за спиной, собирает пацанов по хате и выталкивает всех из квартиры. — Семь утра, — Витёк воет всю дорогу, — нахуй мы ушли? — Пятница, — Санёк широко раскрывает пасть и не может унять зевоту до самого детдома. — Культурный выгул, забыл? Олег морщится и оттягивает спортивки между ног. Хочется переодеться, сгонять в душ и выспаться. И пожрать чего-нибудь. — Ну проебём выгул, и че? Витьку не отвечают. Директриса давно забила на их ночёвки неизвестно где — она им не мамка, но «культурные выгулы» спонсировались крутыми городскими мужиками, которые то и дело подкидывали бабок на развитие детского дома. То, что бабки эти утекали в карман, а у детдомовцев протекали унитазы, было их личным делом, «нечего сор из избы выносить, детки, сами разберёмся». За чужие откаты их то и дело таскают по галереям, театрам и увеселительным парковым прогулкам с особенно всратыми программами, но главное — отметиться, чтобы директриса была счастлива, потому что если уж эта женщина зверела, то даже у Волкова, не склонного так запросто пугаться, яйца втягивались так глубоко, что потом пару дней не подавали признаков жизни. — Да она нас вскроет, если такими придём, — Витя всё ноет, пока Олег не суёт ему в рот купленный на углу детдома бутер с ветчиной и сыром. На четверых распивают бутылочку — немного легчает. Саня грозится уснуть на ком-то из них, если будет очередная скукота, Колян бледно не отсвечивает — дай бог не блевануть на это их искусство. Олег жалеет, что не застал излюбленного момента любого вечера — Колян обычно допивается до того, что собирает все встреченные по пути бокалы с невыпитым и убирается до соплей. — Слыш, Олеж, а че за девица с тобой была? Потрахались? — Витёк веселеет после бутера и пихает Волкова локтём в бок. — Угу. Олег тянет носом воздух и хмурится. Он, признаться, мало что помнит с ночи, только фантомно руки по телу, что хорошо было, лицом, помнит, утыкался в разведённые ноги и мазал языком по гладкой коже — фантазия услужливо дорисовывает недостающие части и образы, спортивки призывно натягиваются бугром — приходится стягивать куртку пониже. — Че прям при парне? Волков кивает. Он не помнит. А может, не хочет вспоминать. В голову зачем-то приходит вчерашний мужик на тачке. Расслабленный и вальяжный, небрежно держащий купюры веером и снисходительно гладящий Олега взглядом. — Вон наши, идём. Пристроившись к своим, Волков получает шквал комментариев от девчонок по поводу запаха перегара, Ленка скармливает ему жвачку и выдает пачку влажных салфеток. Олег пытается, пристроившись за ней, сунуть руку за пояс, чтобы хоть немного стереть собственную сперму с живота. — Выглядишь как урод, — Ленка никогда его не щадила, но руку помощи протягивала вопреки здравому смыслу и стойкому перегару. — Куда сегодня? Опять по музеям? — Вроде того, помнишь Разумовского-старшего? — Волков кивает и падает на место у окна, пацаны рассаживаются кто куда, Ленка — его милая заучка и совсем отбитая девчонка — опускается на соседнее сидение и ерошит длинными пальцами с обкусанными ногтями светлую чёлку. — Его сын коллекционирует картины и обещал провести нас по своим богатствам, едем к нему в офис. — И нахуя вся эта благотворительность? — по макушке больно прилетает тяжёлой рукой. — Попизди мне тут, Волков, — директриса сидит перед ними с Ленкой и тяжело обмахивается журналом, даже от трёх метров по проходу автобуса у нее одышка. — И сделай что-нибудь с этим запахом, воняешь псиной. Директриса была сукой. Волков пинает её сидение и выманивает у Ленки ещё жвачки и салфеток. Валерия Константиновна сидит напротив Серёжи и помахивает ножкой в изящной шпильке, подаренной ещё на Рождество Разумовским-старшим. — Зачем тебе эти дети, не понимаю, — Лера делает губы бантиком и громко причмокивает. — Тебе и не нужно понимать, милая, — тянет Серёжа, крутясь в кресле. — Покажешь им Венеру? Лера следит за тем, как Серёжа тормозит кресло, стекает по нему ниже и резко подрывается. Они в кабинете, часть которого занимает любимая Венера обоих Разумовских. Хоть убей, Лера столько часов провела перед картиной — трезвая, пьяная, голая, уставшая, но так и не прониклась ею. Однажды даже позировала серёжиному отцу, прикрывшись простынёй, и секс тогда вышел на редкость удачным, член простоял дольше обычного, но Лера всё равно с сомнением глядела на златовласку и всякий раз теперь ускользала, стоило Разумовским потечь слюной по своей ненаглядной. Психи. Серёжа вышагивает перед картиной, нежно любуясь. Лера с завистью думает о том, что ни один из них никогда не смотрел так на неё. — Нет, пока не заслужили. Автобус с подростками подъезжает ровно в десять. — Директриса отстой, держи себя в руках, — шипит Лера и мчится встречать группу. Серёжа не готов к тому, что на подступах к двери, в первых рядах разношерстной мелюзги увидит знакомую чёрную шевелюру, упакованную всё в тот же спортивный костюм в натянутой едва не до острых мальчишеских коленок куртке. Мальчишка замирает, за что получает сильный удар в плечо от соплеменников, и пролетает пару шагов, прямиком в серёжины руки. — Ну что за встреча. — Вы знакомы? Чёртова директриса была назойливой сукой. Серёжа, не выпуская добычу из рук, разворачивает пацана спиной к себе и несильно трясёт за плечи, бледного и молчаливого. — С ним? Как сказать… — под руками каменеют, плечи идут свинцом, Серёжа чувствует — из его рук вот-вот рванут к выходу, — в каждом из ваших ребят я вижу что-то от себя. Лера в углу неприлично хрюкает. — Как это… любопытно, — директриса непонимающе улыбается и вырывает из его лап своего подопечного. — Волков, иди в конец, не мешай Сергею Алексеевичу. — Просто Сергею. Любезности перебрасываются шариком для пинг-понга по пути в один из кабинетов, там Серёжа, бывало, ночевал, когда работы приваливало столько, что легче было никуда не двигаться с места, чем тратить драгоценные минуты сна на дорогу. Тогда он обустроил место под себя, выгнал оттуда сотрудников, запретил уборщице разводить сырость и натащил картины и вазы, особенно близкие сердцу. Лёгкий экскурс в Древние Рим и Грецию отнимает немного времени, подростки бродят по кабинету, а Серёжа посвящает свой рассказ одному только Волкову, неустанно двигаясь по его следам — сгорбленной спине и лёгкому запаху водки с мятной жвачкой. Лера готовит проектор, пока Серёжа с улыбкой, расслабленно привалившись к стене, вещает о художниках эпохи Возрождения. Девочки уже расселись на стулья, парни расталкивают друг друга плечами, желая отсесть подальше и выспаться на плечах товарищей, директриса нелестно прикрикивает на Волкова и за шкирку тащит его к последнему стулу. Серёжа оправляет подкатанные рукава на рубашке, достаёт из нагрудного кармана очки и прогоняет Леру вперёд, к директрисе. Пульт от проектора ложится в руку. Серёжа придвигает стул и садится аккурат за Волковым. — …моя любимая, — Лера неправдоподобно заходится кашлем, — одна из любимых, — Серёжа подается вперед и дует Волкову в шею, тот дёргается, но тяжёлая рука, ухватившая за ворот, не дает сорваться с места, — «Ганимед получает кубок от Гебы», Рубенс. Кто-то уже спит. Волков сидит, вытянувшись острой струной, оголённым нервом. Серёже нравится. Он отпускает чужой ворот, но не двигается ни на сантиметр, дыша мальчишке в шею. — …Зевс обратился орлом и унёс юношу. Никто не знает точно, сколько мальчику было лет, потому всегда его внешность — на откуп автору полотна. Для чего он Зевсу — додумайте сами, — Серёжа понижает тон, — тут уж на откуп вашей испорченности, Волков. — И вновь возвращается к редким неспавшим слушателям: — Мальчик разделил участь Гебы, дочери Зевса, и стал прислуживать богам Олимпа, проще говоря, стал официантом в небесной канцелярии… Серёжа щёлкает пультом, и на экране выходит видео с картинами, мелодичный закадровый голос принадлежит ему же. — Волков, значит, — шепчет он, убедившись, что никто их не слышит, — а имя? — Олег. Они помолчали. Серёжа наслаждается тишиной и тем, как ёрзает перед ним Олег Волков, ограбивший его в одном из питерских дворов буквально вчера днём. — Вы, — Олег поворачивает голову, но его тут же возвращают к экрану. — Я для кого старался, мальчик? — Вы теперь всё расскажете директрисе? — Была такая мысль. Олег молчит. Гордо выпячивает подбородок и не сдаётся. Серёжа доволен. — Но я передумал. Отработаешь всё, что украл. — Как? — Волков снова клонит к нему голову, почти нос к носу сталкивается с Разумовским и сам поспешно отворачивается. — Я устраиваю приём на следующей неделе, будешь там официантом — спишу долг. — Подносить еду всяким буржуям? Ага, так я и стал. Олег фыркает так пренебрежительно, что пара его приятелей оборачивается. — Тогда я могу переговорить с твоей директрисой. Уверен, за тобой уже числятся такие прегрешения, и эта женщина даже слушать тебя не станет, ей за радость тебя с рук сбыть. Перед Серёжей сидит настоящая юношеская трагедия, он видит, как ломаются чёрные брови, красивое лицо искажает злость, Олег грозно сводит плечи и хохлится. Впрочем, Серёжа знает своё преимущество, потому не удивляется согласию. — В следующую пятницу, в том же месте, где ты меня ограбил, я сам тебя заберу в шесть вечера. Потренируйся носить поднос с бокалами. Разобьёшь что-то — весь долг не спишу. Придётся отрабатывать ещё раз. Ну как, ребята, вопросы есть? Олег получает похлопывание по плечу и ещё долго хмурится в спину Сергея Разумовского, который больше ни разу до отъезда их автобуса на него не смотрит. Всё время Олег стойко держит себя перед пацанами, у которых не возникло вопросов — какие тут вопросы, когда приобщение к искусству прошло в посапывании на дружеских плечах. Да ну нахуй, — озлобленно думал Волков, пока вся толпа дружно тряслась в автобусе, но краем глаза он ловил суровые взгляды директрисы, так что пришлось поменять позицию относительно поступившего предложения. Собравшись с силами, Олег ответно вперился в медузу Горгону и ласково улыбнулся, прикидываясь ангелом со светлой душой и чистой совестью. Спустя пару дней скитаний по дворам в задумчивом одиночестве Олег решил, что ему повезло, ведь на месте рыжего Сергея мог оказаться кто-то менее терпимый и снисходительный, и в таком случае дело могло завершиться довольно печально. В столовке Олег бездумно разглядывает вылизанную посуду из-под казённых харчей и нехотя складывает тарелки в одну ровную стопку, венчает её двумя чашками и, напряженно вытянув губы, пытается перенести композицию в мойку. — Ты че? — интересуется Витёк. Олег вытер руку о штаны и деловито пожал плечами. — Координацию развиваю. Пару раз Олег ловит себя на попытках вспомнить, что пытался донести до юных умов этот Сергей Алексеевич, но всплывают только пышные бёдра нарисованных богов и бледные предплечья под рукавами рубашки. Пятница прибежала так быстро, что Олег встретил ее раздражённо и неприветливо. Легонько цапнула вина, когда пришлось соврать Сане, подвернувшемуся на лестнице. Всю дорогу до Того Ебучего Места Олег успокаивает себя тем, что лакействовать придется всего один вечер, и вполне можно потерпеть. Он наладил контакт ещё на подходе — собирался грозно держать взгляд через стекло, но не осилил чужой ухмылки, сунул нос в куртку и бухнулся от растерянности сразу на переднее сидение. — Здороваться вас не учат? Олег уставился на ремешок часов, выглядывающих из-под рукава твидового пиджака, и буркнул неразборчивое «здрасьте». Он рефлекторно шарахнулся, когда чужая рука схватилась за собачку молнии — Сергей двумя пальцами пощупал ткань олеговой рубашки. — У нас утюг старый, — оправдался Олег. Не рассказывать же, как ныкался от пацанов и выглаживал воротник буквально на коленке. — Так ты, бедняга, на утюг деньги собираешь? В дороге Сергей молчал, расслабленно опершись на подлокотник, и постоянно поворачивался к Олегу, то улыбаясь, то цокая, так что под конец тот не выдержал и развернулся к окну, накрывшись капюшоном. На лестнице их встретила Лера и приподняла уголком красивую бровь. — Отведи к остальным, проинструктируй. Олег обвёл взглядом подчеркнутые платьем изгибы и натянул щеку языком. — Причеши его, что ли, — Лера скептически промолчала, поманила пальцем, и Олег угрюмо поплелся за ней в комнату, где уже сидели трое — две девушки и парень, все с одинаковыми черными бабочками. Лера вручила Олегу такую же и поставила перед зеркалом. — Значит так. Всё просто: первые полчаса носишь поднос с шампанским, убираешь со столов пустые бокалы, красиво улыбаешься и держишь спинку прямо. Когда все соберутся, к гостям выйдет Сергей Алексеевич, и вы двое, — она ткнула в девочек, — тихонько спуститесь в кухню, чтобы позже вынести горячее. Боже, ты расческой пользуешься когда-нибудь?! Олег шипит, пока Лера распутывает его черные вихры. — Во время ужина глаза не мозолить, стоять у стеночки и внимательно следить, кому что подать и чем помочь. Все вопросы задавать Сергею Алексеевичу или мне. Лучше мне, особенно глупые. Ты в этом работать собрался? Все посмотрели на стоптанные олеговы кроссовки с налипшей к шнуркам грязью. Лера медленно выдохнула. — Иди мой. Живее. Сначала Олегу весело и интересно разглядывать благородные и пустые лица и прикидывать, сколько можно было бы вынести из карманов шуб и дублёнок. Ему повязали чёрный фартук, прячущий потёртые джинсы, и немного залачили волосы, так что Олег чувствует себя более-менее устойчиво в этом ослепительном блеске. Он не видит, что Сергей с улыбкой наблюдает за ним, не спускаясь с лестницы, и несколько раз чудом успевает перехватить поднос с дрожащими бокалами (всё-таки стоило порепетировать дома хоть пару раз). Олег стоит у лестницы, напряженно помня о вежливой улыбке и прямой спине, когда из-за плеча выплывает Серёжа. От неожиданности Олег теряет улыбку. — Надо же, что с тобой сделали? Оказывается, ты очень хорошенький. Примерно с этой минуты происходящее перестало казаться весёлым и интересным. В каждом действии Олег сверяется со своим напарником, убирает со стола пустые тарелки, откупоривает новые бутылки, помогает двум пожилым гостьям выбрать закуску (наугад, вообще-то, но очень доброжелательно), короче говоря, выкладывается по максимуму, лишь бы у Сергея не возникло вопросов. Потому что Олег не уверен, что ещё один такой вечер не выбьет его из колеи окончательно. Дело в том, что чёртов Сергей Алексеевич либо не дружит с алкогольными напитками, либо самый настоящий подонок, потому что иначе не объяснить то, что после его появления Олег чувствует себя выжатым и грязным от тёмных взглядов через зал. Он нарочно старается казаться очень занятым и не приближаться к Разумовскому, но тот сидит у двери в кухню, и как ни старайся — далеко не убежишь. Сергей ловит его за карман фартука и сам отклоняется от стола. Говорит не на ухо, а куда-то в шею, не шёпотом, а хрипловатым баритоном: — Отличная работа, мальчик. Официант из тебя куда лучше, чем воришка. Олег за спиной сжимает запястье и подается вперед к пустой миске из-под оливок. — Что-нибудь желаете? — Желаю, — растягивает Сережа и поправляет бабочку на олеговой шее. Потом, наконец, выпрямляется за столом и говорит уже громче: — Ещё бутылочку красного, будь любезен. Мероприятие не предполагало десерта, и к одиннадцати гости начали расходиться. Лера отпустила девушек, Олег с напарником быстро убрали посуду и, тоже получив отмашку, ушли из зала. Очень хотелось свалить домой, сверкая пятками, на цыпочках прокрасться в комнату и улечься, не раздеваясь, но Олег собрал яйца в кулак и поднялся наверх. Сергей сидел на подоконнике с пустым бокалом в руке. При виде Олега он прищурил хитрые глаза и не сдвинулся с места. Волков помялся, одернув куртку. — Я это… Отработал. — Вот как. Правда? — Как договаривались. Я ничего не разбил, все довольны. Лера сказала, что вы довольны. Сережа незаметно цокнул, покачивая коленом. Он поставил бокал на край подоконника, удерживая его указательным пальцем. Олег закусил губу. — Ничего не разбил, говоришь? — Вы чего? Так не пойдет, это уже шантаж! Сережа беззвучно засмеялся, склоняя голову к плечу. — Ладно тебе, расслабься. Я своё слово держу, ты свободен. Олег побычился немного, глядя исподлобья на брючную стрелку, бегущую вниз от острого колена, и развернулся, пошаркал к лестнице. — Всё равно ведь сам придёшь, — раздалось за спиной. Олег ускорился, перескакивая ступеньки через одну, и вывалился из дома на свежий ночной воздух. Из дома Разумовского Олег выскакивает, как ошпаренный, прикидывает, сколько придётся идти, и медленно выдыхает. Сюда его привёз Сергей Алексеевич, и вот бы добраться с ветерком до детдома, вылезти за углом, чтобы не спалиться и нырнуть в подворотню — перекурить на заборчике у дома, успокоить нервы и вернуться с отборным враньём, где был и зачем такой красивый. Колян точно засмеёт. Но сигареты кончились, а парням врать не хочется. Недалеко от входа курит Лера. — Можно? — Олег шаркает кедом, отвлекает усталую голову от мыслей и вскидывает плечи, утопая подбородком в вороте куртки. Пока Лера хмуро раздумывает, хочет ли делиться с дворовым пацаном сигаретами, Олег, прикусив собачку на куртке, разглядывает её длинные ноги и гонит прочь чёртову брючную стрелку Разумовского. Это всё ненужный флёр — щебет богатеньких стариков, трепавших его за щёки, так запросто дурит его шальную голову, с ними легко забыть, кто ты и откуда. В доме Сергея Олегу кажется, что лучшая жизнь только и ждёт, когда он шагнёт ей навстречу. — Держи, заслужил, — сигареты лёгкие, ментоловые, Олег жалеет, что не стрельнул сразу две. Они молча курят, откровенно разглядывая друг друга. Лера, прищурившись, ведёт безымянным по губам — дорогое колечко слепит Олега на оба глаза: — Откуда знаешь Сергея Алексеевича? Олег фыркает. Сразу видно, что так его называть она совсем не привыкла, голос весело срывается на первой букве отчества, уголок рта в красной помаде неумолимо ползёт вверх — Леру явно забавляет наигранный официоз. — Ограбил его в переулке. — Эффектно. Много унёс? — Сколько смог. Помолчали ещё, Лера прикидывает, соврал ли ей мальчишка. Зная Серёжу, она предполагает всякое. Взять своего воришку под уздцы и приволочь в собственный дом, обрядив официантом, — как раз в духе Разумовского. — Подбросить? Олег, докурив, тушит сигарету о подошву, прижимается спиной к холодному камню и не торопится покидать территорию. Автобусы сюда не ходят, есть ли у пацана деньги на такси, Лера не знает — расчёт ему не полагается, Сергей даёт ей чёткие инструкции перед началом банкета. — Хочу прокатиться, соглашайся, пока предлагают. Олег с сомнением косится на её шпильки. — Давно води… те? Лера громко смеётся, слегка наигранно и дёшево — Олег ведёт плечами и оглядывается. Может, вернуться в дом и стребовать себе более пристойного водителя. В конце концов, сюда Сергей доставил его в целости. Впрочем, выбирая из двух психов, Волков думает, что Лера хотя бы не станет смущать его взглядами, расшифровать которые он пока не умеет. Его бесцеремонно пихают в салон. Лерины шпильки летят на заднее сидение. — Боишься, не довезу? Брось, Сергей Алексеевич едва ли простит мне твоё убийство. Олег упирается лбом в прохладное стекло. На крыльцо выходит Сергей Алексеевич — в руке бокал. Взгляд Волкова цепляет расстёгнутую на груди рубашку. Внутри что-то нехорошо разворачивает кольца. Ничего домашнего во внешнем виде, пусть на носу у Разумовского очки для чтения, а классические брюки сменило нечто летящее и броское — Олег смотрел однажды японский фильм, когда очередной меценат отвёл детей в старый питерский кинотеатр смотреть никому не нужные древние киноленты, в фильме герои носили такие одежды. Сергей улыбается, прищурившись. Не Олегу — Лере. Они недолго стоят на месте. Лера вдруг оказывается совсем близко к Олегу, наваливается грудью, упирается ладонями между расставленных ног и мягко прижимается губами к его щеке. Разумовский отпивает из бокала и приваливается плечом к стене. Олег обмирает. Они с Лерой внимательно смотрят на Сергея, притираясь друг к другу щеками, пока тот не машет им — уезжайте. Дорога падает в тишину, удобную обоим. Лера ни разу больше не прикасается к Олегу, который крутит в кармане свою бабочку одной рукой, второй — всё же выпрошенную сигарету. Последняя обидно ломается от неровных движений надвое. Ладони потеют, шея идёт гусиной кожей от кондёра, Олег попросит высадить его у центра. Лера не возражает, но взамен требует телефон. — Зачем? — голос предательски надрывается, словно Олегу вновь тринадцать, и он впервые берёт неприлично высокую ноту. — Банкеты проходят часто, вдруг тебе понравилось. Машина гудит, голова Олега тоже. Ему хочется поскорее забыть этот день, странного Сергея Алексеевича Разумовского, Леру и выправленную осанку, нужную, чтобы поднос с бокалами не упал на гостей, когда Олег спотыкался о взгляд Разумовского. Сейчас он вернётся к пацанам, и они доживут на остаток украденного ещё неделю, пока не захочется снова пройтись по краю, общипывая случайных прохожих. Он снова станет Олегом Волковым, выходцем из детдома, бедным и ужасно гордым. Ему не нужны подачки какого-то Разумовского. — Записывай. Выбравшись из машины, Олег ёжится на ветру — шея мёрзнет, ноги в кедах тоже. Левая рука перепачкана табаком. Вытерев её о штанину, он бредёт в сторону ближайших домов. В одном из них живёт девочка Алиса, бывшая воспитанница их детдома, старше Олега и компании на два года. Пару раз они с Волковым зажимались по углам, когда ему было всего пятнадцать, а Алиса проигрывала спор в девчачьей спальне и выбирала самого симпатичного. Изредка парни приходят к Алисе и девчонкам, лето проводят вместе, всего раз Олег, отодвинув Алису от себя, сам опускается на колени и сдвигает хлопковую полоску её трусиков в сторону. Олег бредёт до нужного дома, внутри узлом завязываются нервы, низ живота тянет так, что хочется одновременно кончить и блевануть на мокрый асфальт. Возбуждение прошедшего дня прокатывается от горла, шлёпается о рёбра и сладко расходится в паху. Олегу нужно. Так иногда бывает, что хочется чего-то. Будто абстрактного. Или кого-то. Вполне конкретного. На лавочке у парадной мокро от прошедшего днём ливня, Олегу всё равно, что брюки неприятно липнут к ногам. Он сводит колени и, обхватив себя под бёдра, утыкается в них лбом. Тяжело дышит и вытаскивает телефон. Палец медитативно зависает над иконкой с номером Алисы, с фотографии улыбается черноволосая девчонка в том самом платье, под которое Олег нырнул жарким летом прошлого года. Палец зачем-то тычет в поисковую строку, разбитый надвое экран слепит, виртуальная клавиатура слишком близко, и Олег делает три ошибки в фамилии Разумовский. Телефон почти падает на асфальт — Олег пугается слишком громкого звонка. Незнакомый номер во втором часу ночи — отличный повод напомнить идиоту, что в этом веке так делать уже не принято. — Манерам тебя, мудак, не учили… — Забавно слышать это именно от тебя. Олег как-то разом оказывается на ногах — штанины прилипли, задница мокрая, в голове гудит. В голове шумит, Олег опускается обратно, ложится на спину, капюшон только на голову накидывает. Сергей тихо смеётся, слыша шуршание на том конце провода. — А если бы я спал? — Лера сказала, ты не пошёл домой. Спать во втором часу, когда ты не дома и тебе семнадцать? Она хоть хорошенькая? — Кто? — Сам знаешь. Куда идти в такой час, — Сергей замолкает, а Олег, сунув руку под куртку, пробует на вкус мысленно назвать его Серёжей. Тот чутко реагирует на разорвавшее вздох удовольствие. — Олег? Как будто мягкий, как будто безопасный, как будто участливый голос ловко пробирается под два слоя одежды в самое нутро. Олег, лёжа под фонарём на лавке, гипнотизирует чёрные глазницы домов и тлеющую сигарету на пятом, кто-то курит прицелом в окно и говорит по телефону. Олег как на ладони перед миром и Сергеем Алексеевичем Разумовским. Брюки предательски натягиваются от просмеянной приятным тоном ноты и того, как Серёжа протягивает гласную его имени, не получив ответа. — Слышишь меня? — Угу. Олег жмурится, воображая, что, если не смотреть миру в глаза, то никто не узнает — а сам он не вспомнит — как собственная рука сползает вниз по тёплому животу, неловкие пальцы звенят бляшкой ремня — Олег шипит и хнычет от неудобства — и ныряют под резинку боксеров. — Деньги на такси есть? — Откуда? Ты мне ни копейки не дал. Олег хвалит себя за то, что голос сорвался всего раз. — Ты меня ограбил и возмещал ущерб, забыл? — Тогда зачем спрашиваете? Рука двигается почти неумело, запястье неудобно вывернуто, рот хочется зажать, чтобы Серёжа не слышал сбитого дыхания. Олег упорствует и тяжело дышит. Виски взмокают. — Определись уже, ты мне выкаешь или как. — Когда бесите — выкаю. — Ты, кажется, сейчас сам себя бесишь, — Серёжа бросает это понимающе и добавляет: — Можешь сделать погромче? Олегу не нужно спрашивать «что?», они оба понимают: сделай погромче себя, но всё ещё жмурится на целый свет и хочет немедленно пропасть со всех радаров, потому что это не он дрочит на лавке в чужом дворе, слушая, как Сергей Разумовский тихо смеётся над ним на другом конце города. — Ты можешь… поговорить? Просто говорить что-нибудь? Серёжа довольно мурлычет в трубку и снова заводит про этих своих пузатых богов, толкает неторопливую лекцию, пока Олег в запале толкается в кулак, не разбирая ритма. Мычит согласно в трубку и ускоряет темп. Он не разбирает, в какой момент Серёжа замолкает, жадно впитывая его сбитое дыхание, и срывается на тихий, ломкий, просящий стон, когда его скручивает пополам такое удовольствие, какое не приходит ни разу с самого жаркого пубертата, когда разрывало от любого неловкого касания в школе. Сергей довольно хмыкает и отключается. Волков не стонет, никогда не стонал. Хотелось, но пацаны так не делают — так Колян учил. А здесь порвалось в том месте, где тонко. Прорезался голос назло всему, что Олег впитывал годами во дворе. Вытерев ладонь о трусы, он наспех застёгивается и гуляет до самого утра в надежде отогнать чёртовы рыжие ухмылки и лукавый взгляд из-под очков. У него почти получается. В шесть утра насмешливые буквы в сообщении звучат серёжиным голосом: «я же говорил, что ты хорошенький?». Врать пацанам не приходится: Олег заваливается в комнату после завтрака. В животе урчит, пальцы замерзли от ночных гуляний, рубашка выбилась из брюк, а волосы стоят колом от вылитого прошлым вечером лака. Из душа выгоняют после спартанских пяти минут, Олег разве что успевает смыть шампунь и отлить в сливное отверстие, когда раздаётся звонок — всем явиться в актовый зал; второй — быть, по возможности, чистыми; третий — приехали важные гости. Олег по-собачьи отряхивается в коридоре, подхваченный под руки пацанами. Вчерашние кеды надевает на ходу, прыгая на одной ноге до лестницы. Парни не торопятся, Ленка дожидается Олега и приглаживает его мокрые волосы. С головы течёт так, что футболка липнет к спине. Стоять так холодно. Олег ёжится и в зале прижимается плечом к Саньку. Ленка пинает его носком — шнурки завяжи, бездарь. Пока Олег возится на полу со шнурками и едва не засыпает полусогнутым, через лес ног он видит тяжёлые бедра директрисы. Та неуклюже пробирается к сцене, кудахчет и агрессивно проявляет заботу о подопечных: кому-то поправляя рубашки, кого-то подталкивая в спину, чтобы не нарушал строй. Олег знает, что директриса — сука, и будь её воля, они бы все ходили маршем по кругу во дворе в отведённые её личными уставами минут пятнадцать в день. Но сегодня у её заведения богатые гости, которым нужно показать, что у детей, лишенных любви родителей, этого чувства по самые гланды здесь, в неумытых коридорах и сортирах с потёкшими кранами. Впрочем, Волков иногда думает, что у директрисы всё-таки есть к ним какое-то нежное, извращенное чувство, потому что какое место — такая и любовь. Олег не сразу замечает знакомую уже брючную стрелку. Сергей не снимает очков в помещении, но спускает их на кончик носа, когда замечает поднявшегося в толпе Олега. Тот выше сверстников, но это неважно — от взгляда Сергея не уберёг бы и самый маленький рост. От манипуляций Ленки Волков выглядит как мокрая псина и теперь начинает зачёсывать чёрные пряди назад, намеренно не глядя на Разумовского. Рядом с директрисой отирается ещё один мужчина: высокий, статный и простой. Олег изучает его с жадностью только потому, что так у него появляется причина выскользнуть из-под внимания Сергея Алексеевича. Мужчина наклоняется к Разумовскому — холодному и равнодушному — близко притирается и веселится, развлекая словно бы Серёжу, а на деле — себя — шутками. Директриса подыгрывает. Олег любопытно разглядывает её нетренированную улыбку — выглядит так плохо, что даже смешно. Сергей цепляется за настрой Олега и впервые за то время, пока он находится в зале, едва заметно улыбается. Мужчина рядом принимает это на свой счёт, а Олег самодовольно фыркает, нагло записывая себе победу. Серёжа застёгнут под горло, перевязан платком по шее и глух для всего мира. Он складывает руки на груди и замирает изваянием, приоткрывая заслонку в тот момент, когда взгляд опускается на Волкова. Пока директриса с гостем раскланиваются и отвешивают друг другу слова благодарности, изредка посвящая детдомовцев в детали: некий фонд, дали денег, кланяйтесь, дети. Канализация по-прежнему будет работать с перебоями, но кто-то в этой комнате явно станет счастливей. Дети понимающе кивают и косятся на дверь. Им в театре имени директрисы отведена роль зрителей последнего ряда, только вот уйти незаметно не получится. Расходятся с дозволения и торопливо. Олег успевает заметить чужую ладонь на талии Разумовского, окинуть мужика ещё раз взглядом и выйти из зала, неаккуратно толкаясь плечами. — Пойдём, пока она занята, — Витёк дёргает за руку и тянет к выходу, чтобы свалить под шумок. Всё равно не хватятся до вечера. — Куртку заберу только. Я вас догоню. Олег шмыгает в коридор, теснит спешащий на выход, ледоколом разрезает течение толпы и прётся наперекор всем. В комнате пусто. Хватает куртку и бросается к выходу, в дверях не успевает затормозить и оказывается в угодливо подставленных руках Разумовского. Его на секунду прижимают и так же быстро отпускают от себя. — Сергей Алексеевич? — Опять выкаешь. Чем я успел не угодить тебе на этот раз? Олег припоминает ночной разговор и рдеет щеками. — Торопишься? — Парни ждут. Серёжа не отходит к двери, когда Олег уверенно делает шаг к нему и тянется к ручке. Волков убеждает себя в том, что нужно бы это всё выбросить сейчас из головы: вчерашнего вечера не было, они не разговаривали, и сейчас он сбежит к пацанам и больше никогда не встретится с Разумовским, потому что их миры сошлись каким-то неразумным чудом, так не бывает, система дала сбой, а из курса физики Олег помнит, что она стремится к балансу, а равновесие их мира заключается в том, что Олег и Сергей никогда и нигде не должны больше встречаться. Серёжины пальцы сводят концы его куртки, вставляют пазы и дёргают собачку вверх до подбородка, едва не прищемляя нежную кожу. Олег выдыхает и дёргается. — Тише, у меня кое-что есть для тебя. Разумовский переходит на шёпот, приходится наклониться вперед — Олега скручивает изнутри, лавочка фантомно холодит спину, по шее бегут мурашки, когда у самого уха звучит его собственный сломанный, просящий стон. Олег отшатывается. — Что это? — Не узнаёшь? Серёжа улыбается и прячет телефон в карман. — Не удержался, — не извиняется, пока Олег холодеет, стискивает кулаки и поджимает губы. Он — натянутый нерв и пружина, готовая врезать Разумовскому так, что потом его наверняка ждёт колония — с серёжиными-то связями. Волчьи стоны в его телефоне, записаны в память — не стереть. Олег стискивает зубы и дергает ногой. Никакие кулаки, признаться, ему не нужны, хочется распсиховаться, как маленькому, и заявить, что так нечестно. Он пихает Серёжу в плечо, когда пробегает мимо, вываливается в коридор и совсем бледный выскальзывает мимо кричащей ему вслед директрисы и нового гостя. Серёжа понимает, что поступает нечестно: аудиозапись — подлый ход, но так хочется смутить пацана. Поэтому плевать на правила и моральные устои. Лера бы его осудила. Они просидели вместе после её возвращения, выпили в кабинете. — Смотри, что у меня есть, — Лера крутит у Серёжи перед носом телефоном, в строчке одиннадцать заветных цифр. — Для меня добыла? Умница, — Серёжу пихают в грудь, когда он тянется за добычей. Лера помахивает ножкой и качает головой. — Брось, тебе-то он зачем? — А тебе? Лера быстро выучилась у старшего Разумовского задавать правильные вопросы. Серёжа морщится: неужели это передаётся половым путём? Тогда он в полной заднице. Приходится списывать номер, пока Лера ползает под Венерой и вновь и вновь требует с Серёжи правды о её неземной красоте. У него нет для неё волшебной истории, только присказка «каков отец, таков и сын». Лера расстроенно устраивается на полу и бросает телефон. Выдворяет её Разумовский буквально взашей — ухватившись под небрежным хвостом за белую шейку. — А говорил, посидим. — Посидели. Вали к отцу. Лера раздражённо хлопает дверью так, что ваза, привезённая из Италии, жалобно звякает и разбивается в крошку. Серёжа, придавив осколки ботинком, набирает Олегу. Кто знал, что его ждёт такая удача — мальчишка с бурлящими гормонами. К сожалению, морали и нравственности Серёжу никто не обучал — отец занимался собой и работой, сына отдал в руки учителей, пичкал науками и прекрасным, но ни разу крошка-сын не приходил к отцу за полным списком того, что хорошо, а что плохо. Поэтому в голове разве что тонкий лерин голосок недружелюбно цокал за каждым подслушанным волковским стоном. Серёжа выжидает с неделю. Даёт себе выдохнуть, и ему не нравится: просыпаться и проверять сообщения, искать новости о хорошо известном детском доме, спрашивать у незадачливого кавалера, не нужно ли навестить их общих подопечных, а после отбрыкиваться от ненужных свиданий, искать Волкова в сети и гипнотизировать строчку «был…» в лохматом году. Серёжа недоволен собственным мозгом, раз за разом проигрывая аудиозапись с голосом Олега перед сном, пока левая рука наглаживает тело привычным маршрутом. Он злится и даёт себе время до конца недели, чтобы выбросить Олега Волкова из головы, либо — если не выйдет — додавить сознание. Вечером в воскресенье, когда палец замыленным жестом ведёт его к папке с аудио, Серёжа расписывается в собственном бессилии. Признав поражение, он может начать великую борьбу с искушением. На окраине Питера Олегу Волкову приходит сообщение с адресом и временем. Ближе к полуночи Серёжа отмахивается от Леры в коридоре, поправляет её халатик, потуже затягивает пояс и расстегивает ещё одну пуговицу на своей рубашке. — Куда надо — туда и собрался. Возьму твою машину? — А с твоей что? Каприз — Серёже сегодня жмёт вся его жизнь, он берёт не свою машину, едет не в свою галерею, несвойственным ему жестом забрасывает цветы на заднее сидение и суёт платок в карман пиджака. Свидание в лучших традициях его собственных кавалеров — скучное, традиционное, приторное. Другого Волков не должен заслуживать. Всего-то мальчик из детдома, наглый, ершистый и не из серёжиного мира. Сейчас он, как по лекалу, отыграет с ним тривиальный вечер с проходом всех положенных баз и выпустит в жестокий мир дворов и улиц, где ему самое место. Олег не отвечает, пока Серёжа разрезает собой спертый воздух галереи одного знакомого, ключи у которого всегда можно одолжить без лишних разговоров. В мире Разумовского ужасно удобно жить. Олег молчит, пока Серёжа настраивает проектор звёздного неба и разбрасывает пледы с подушками, отплёвываясь от собственной душной романтики. Наверное, блевани он здесь от самого себя — хозяин посчитает это произведением искусства и забетонирует внутренний мир Сергея Разумовского. Олег не объявляется в полночь, когда Серёжа надеется на чудо из старых сказок — чтобы его дворовый принц раздуплился и поимел хотя бы совесть, если её завозят в эти сиротские стены. Олег звонит ко второму часу — Серёжа почти открывает шампанское и лежит на подушках, напряженно и скрюченно. — Слушай… можешь меня забрать? Волков пьян. Он хлюпает носом — стоит на морозе или рыдал по чужим сортирам. Язык заплетается, а на фоне бьёт музыка, кто-то орёт про волчка, который ото всех сбежал и должен вернуться, потому что без него всё не то. Девичий голос звучит ярче и прорывается поверх полу-связных просьб Волкова, чтобы приехал и забрал. — …куда ты ушёл? Я тебя жду… — Диктуй адрес, — Серёжа зажимает плечом трубку и мчится к тачке. Волков вываливается из подъезда радостный до искрящегося безумия. Он в футболке, на голове повязан галстук, в руке — початая бутылка. Серёжа — контрастно-хмурый — подхватывает его под руки и успевает закрыть в машине прежде, чем выскочат его друзья. — Что отмечал? Олег пластается по сидению, отказывается пристегнуться и лезет на заднее сидение. — Я тебя отвлёк? На свиданку ехал, что ли? Он валится на повороте, упирается руками в серёжины бёдра и трётся носом о плечо. На светофоре, так и не отлипнув, забирается пальцами в карман, выуживает платок и, как попало, повязывает на серёжиной шее. — А то как лох, — фыркает и лезет снова назад. — Ого! Это тоже мне? — Как быстро ты присвоил себе цветы. — Скажешь, я не прав? — Олег лукаво улыбается в зеркало, ужасно выгнувшись всем телом. Серёжа сводит брови и думает о том, что не может нормальный человек гнуться в такие позы. — И это тоже мне. Они тормозят у набережной. Олег выскакивает с чем-то в руках — уже через минуту в свете фар он дефилирует в лериной длинной леопардовой шубе. Серёжа смеётся больше от неожиданности, Олег требует включить музыку. С этим мальчишкой всё идёт не по плану. Они добираются до галереи к утру, Олег не собирается трезветь — Серёжа почти слышит, как в страхе заходится его сердце, стоит сознанию немного развиднеться — поэтому цапает бутылку шампанского и делает сразу три крупных глотка. Пузыри ударяют в нос, и третий глоток оказывается на Серёже. — Ну спасибо. — Всё равно выглядишь, как ёбаный клерк. Строгий официоз так не идёт Серёже, что даже Волков, видевший его трижды, это понимает. — А вот это ты, — неловкие пальцы дёргают за платок на шее и тут же исчезают, Серёжа ловит только самые кончики — фантомно, будто и не было. С Олегом всё идёт не по плану — скучному, выверенному, тошнотворному плану, в котором им отведены роли двух разных вселенных, не должных столкнуться. Олегу положено волнующе вздыхать на пледе под звёздами, слушать серёжины лекции, скачанные с астрологических сайтов, и помалкивать. На деле, Волков кружит в дурацкой лериной шубе по галерее и замирает неожиданными фотокарточками на серёжином телефоне. Под слабые лучи позднего рассвета он подползает к лежащему навзничь Серёже, падает ему на грудь и разрешает зарыться пальцами в чёрные вихры. — Лера права, ты их никогда не расчёсываешь. — Всё равно запутаются. Олег бормочет и тычется носом в серёжину ладонь. Тот давит пальцами на подбородок и подтаскивает ближе. Гладит лёгкую щетину, размыкает губы большим пальцем и слышит: — Отвезёшь домой? Ещё с пацанами объясняться. Олег сбегает от него, как юная любовница, наивная, но шустрая. Чуть не выходит из машины в шубе, когда Серёжа тормозит за поворотом от детского дома. Лерина машина пестрит напоминаниями о хозяйке: ванильный запах по салону, побрякушка на зеркале, удобные тапочки под сидением, чтобы скинуть каблуки. В бардачке находится помада: Серёжа не выпускает Олега, пока не накрасит губы густым слоем. Контуры плывут, Волков тоже. Серёжа клянет себя за слабости — обещал ведь поддаться как в последний раз или выбросить мальчишку из головы напрочь. Он зависает на бездорожье собственной жизни вместе с Олегом Волковым и не понимает, в какую сторону шагать. Голова командует оставить один поцелуй на щеке, но, подтянув Олега за футболку, Серёжа слетает по выточенному как из камня подбородку к шее и раскрытыми губами неаккуратно мажет по тёплой коже, помада растирается пятном, трогает кромку футболки — не отстирать потом — и бежит обратно под подбородок. Олег повторяет стон с трепетно хранимой аудиозаписи, когда Серёжа прикусывает нежную кожу под ухом и отпускает его из машины. — Думаю, у парней твоих вопросов не будет. А вот у Сергея Разумовского к себе полно вопросов, когда он отъезжает от застывшего у обочины Олега Волкова.

//

— Скажи, что устроился на работу. Или, хочешь, и правда, устрою тебя к себе, — Серёжа подтаскивает Олега ближе, выхватывает старенький телефон и сбрасывает третий звонок от Коляна. — Вылизывать языком твой претенциозный зад? — По ночам же тебя это не смущает, — Серёжа никак не комментирует слово «претенциозный», которое Олег, признаться, выговаривает не с первого раза. За месяц до этого разговора Волков приходит сам — без звонка и последнего китайского предупреждения, без опознавательных сигналов, видных издалека. Застаёт Серёжу в халате, растрёпанным, в законный выходной посреди недели. Приходит застёгнутым наглухо, утопив нос в замотанный трижды вокруг шеи шарф, вскинув плечи и нахохлившись, будто его кто заставил. Прислуга у Серёжи понятливая — сами расходятся, когда застают хозяина прижатым к стене чернобровым мальчишкой, почти с него ростом. Олег вылизывает языком подставленную шею и лихорадочно шарит ладонями под халатом. Вот бы ещё люстра эта так не слепила — Олегу хочется спрятаться от себя и происходящего. Он и с девчонками тискался только в темноте, а тут под руками целый Сергей Разумовский. Серёжа понимающе ждёт: ныряет в объятья, выгибает спину, прижимается теснее. Знает, как свести с дорожки праведной гетеросексуальности. Впрочем, в мире Олега Волкова, кто сверху, тот не пидор. Так, побаловаться может каждый. У Олега, и правда, волчья стая за душой: пацанские понятия, дворовые стрелки, общая компания таких же, как он сам, вечно голодных до нежности и плотных завтраков. Верх романтики — поглазеть с крыши на город и сунуть под нос ромашки, прежде чем нырнуть любопытными пальцами под юбку. В первый раз Серёжа сам опускается на колени в коридоре потемнее, тычется носом Олегу в пах и доводит до дрогнувших коленей за пару минут. После выставляет Волкова за дверь. Приходи, мальчик, когда решишься на что-то посерьёзней. Олег скидывает вечером фотографии скудного набора одежды и спрашивает, в чём Серёжа готов его видеть. Разумовский выбирает что поярче, но Олег всё равно приходит в родном, чёрном цвете. На улице холодает, его кроссы не выдерживают, сдаются под напором питерских луж, и Серёжа пытается укрыть от Олега улыбку, когда видит, как тот пристраивает мокрые носки на батарее. Волков притаскивает Серёже букеты, на которые хватает денег, а хватает их на жалкую охапку того, что уценено и ждёт часа отправки в компостную кучу. Сергей не остаётся в долгу и дарит Олегу новые рубашки, которые тот всё равно не носит, разве что при нём — а в благодарность притаскивает какой-то особенно вкусный табак. — У одного типа на районе взял, — Олег лижет бумагу, сворачивает самокрутку и делает первую затяжку. Серёже прикурить даёт только с рук. Для него всё это в диковинку — лежать на полу под высоким потолком и дымить прямо в гостиной, придерживая Серёжу за шею, пока тот дышит табачным дымом ему за ухо. В первую ночь Серёжа отдаёт ему отдельную комнату и принимает ночью в объятья, когда Олег приходит, проворочавшись около часа на огромной простыне. — На этой кровати потеряться можно, — слова Волкова оседают приятным теплом на коже, так он оправдывает свой приход к Сергею. «Можно за тебя зацепиться, иначе не выдержу и сорвусь?». Серёжа чувствует, как приручает дикого зверя. Они засыпают в разных комнатах и просыпаются в одной постели ещё неделю, после чего Олег, не удержавшись, наваливается сверху и жарко дышит, жадно целует, гладит везде, где можно дотронуться. Под покровом ночи Серёжа довольствуется диким нравом во всей его красе. Олегу достаточно было сказать «можно». Он подлезает совсем близко, прижимает Серёжу к простыням и берёт всё, что дают. В его мире всё по-прежнему: пока Серёжа подставляется под руки, Олег всего лишь предаётся безумствам молодости. Дают — бери, бьют — бей в ответ. Он всё ещё помнит на вкус Алису, но цепляется за воспоминание скорее по инерции, чтобы не забывать, кто он, откуда и куда ему возвращаться. — И ничего, что тебя трахает молодой пацан? — тянет Олег и понимает тщетность вопроса, когда в одну из ночей Серёжа сам подаётся навстречу его бёдрам. — Ты бы знал, каково это, — они бормочут жарким шёпотом глупости друг другу в шеи, и Олег с любопытной завистью в очередной раз думает, что хочет так же рухнуть на спину и призывно раскинуть ноги. — Олежа, — Витёк тормозит его в коридоре после отбоя, когда Волков уже готов выскочить на улицу и добраться до поворота, где ждёт Серёжа, — ничего рассказать нам не хочешь? Пацаны нарисовываются за спиной. Колян выглядит сонно, но уверенно — готов начать любой разговор, когда дело касается Олега. Санёк, сунув щетку за щеку, подпирает плечом дверь в комнату, чтобы не мешали. На них давно махнули рукой и почти не проверяют, поэтому парни зажимают Волкова в коридоре и наседают с речами о дружбе и верности. — Да я подработку нашёл. — Ночью? — Колян с сомнением смотрит на Витька — Олегу хочется верить, не могут же они сейчас из-за странных волчьих тайн слить многолетнюю дружбу в разбитый детдомовский сортир. Олег и сам не хочет, для этого и выскальзывает каждый день в то время, пока парни мылят свои шеи над раковинами. Своим врать — идти против лично выстроенной ещё с малых лет системы. — Шиномонтажка, круглосуточная. — Дружочек, так ты скопытишься, — Волков ловит улыбку Коляна, под ней можно растечься спокойствием — ему верят — и напрячься от того, что только что нагло соврал лучшему другу, а в кармане ведь уже надрывается телефон. Время Олега и Серёжи — ночь. И оно идёт на пользу их обоюдоострому вранью. Свою порцию тайн любовной лихорадки получают волчьи парни, другая достаётся Лере. Олег с Серёжей выглядят плохо — оба не спят: катаются по городу, сбивают простыни на постели, не в силах отпустить друг друга, будто сам сон — предательство в их милой игре. Под глазами покоятся тени их ночной пьяной жизни, и олеговы пацаны ведутся на заявленную ложь. Отпускают в ночь, но Колян всё же хватает Олега за рукав в последний момент, подваливает ближе и принюхивается. — Волков, ты бабу себе завёл, да? Олег рассеянно кивает. — Ну ладно, орёл, лети уже, потом расскажешь, не отпущу тебя просто так. В подробностях, понял? — Коля машет руками так, чтобы обрисовался лёгкий силуэт, и жмёт пару раз на воображаемые сиськи. Серёжа почти спит за рулём. Олег, ведомый, накачанный адреналином бесчестного разговора, теснит его на пассажирское и горячо прикладывается к губам. — Накрасишься сегодня для меня? Он бы взял Серёжу прямо в тачке, но пацаны буквально за углом, а с их ростом такая ебля — одно мученье. Олегу хочется нырнуть в другой мир, в котором он врёт только себе о том, что принадлежит этому месту, в котором Серёжа по утрам даёт повязывать себе платок на шею — плевать, что на работе перевяжет нормально — и не нужно врать окружающим, потому что вокруг всё равно никого нет. Они не появляются на людях вместе. Серёжа усмехается в нетерпеливые губы и просит поскорее отвезти их домой. Пока Олег — ещё неловко — проезжает город по кромке, не выезжая на главные артерии, чтобы не нахватать ментов на хвост, серёжина рука коротко сжимает его пах и демонстративно машет новой помадой перед глазами. Лера злится от того, что Разумовский теряет нить разговора который раз за последний месяц, даже не пытается изображать интерес и улыбаться шуткам партнёров. Он часто переспрашивает, о чём речь, и рассеянно кивает невпопад. — Да что с тобой такое? — она хорошенько бьёт его по плечу и тут же стряхивает невидимый сор с рукавов. — Пожалуйста, Серёж, нам нужен этот мужик. Иди и очаровывай его, будь таким милым, каким тебя задумывала вселенная, выдала же она тебе такую харизму зачем-то. Серёжа принимает подарки от подогнанных лериными руками кавалеров и ходит на свидания, потому что не совсем ещё потерял рассудок. Он скучает на вечерах с бокалом шампанского и незаметно протаскивает Олега в кабинет, когда приходится засиживаться допоздна. Волков помогает ему собираться на встречи, бьёт по рукам и лично застёгивает пуговицы на аляповатых рубашках, вызывающих его — Олега — тайное восхищение. Серёжа думает о том, как его волчара смотрелся бы в роскоши, и понимает, что слишком сильно завяз. В ночи он расталкивает Олега, заводит руками и ртом, садится сверху и не даёт уснуть до утра, выматывая Волкова так, что утром приходится оставлять его отсыпаться и сбрасывать звонки от его пацанов. — Мне нравится, в каком настроении ты приходишь с этих своих встреч и приёмов, — Олегу льстит — видно ведь, как сильно его растаскивает от того — какие машины заезжают за Серёжей и какие подарки отправляются расслабленной волчьей рукой в урну. Всё равно Серёжа подлезает под него ночью или приходит хмельной, морозный, уязвимо-трогательный прижаться к горячему боку Волкова. Под конец месяца Олег привычно заруливает в дом с чёрного хода, цепляет в кухне куриную ножку и обгладывает до кости. Пальцы и губы в жире, он вытирается тыльной стороной ладони и делает только хуже. В правой руке стянутая у дверей тёмно-зелёная шапка, одолженная у Серёжи и так и не возвращённая хозяину. — Итак, — ухо Олега оказывается больно скручено, он воет и дергается в наманикюренных лериных пальчиках, — ты чего забыл здесь, мальчик? Лера, признаться, помнит, как зовут пацана, но она достаточно сообразительна для того, чтобы сложить чернобрового юнца и серёжин вечно потерянный вид, чтобы теперь сделать вид, будто Олег — никто и звать его в этом доме по имени не собираются. Много чести. — Так я… — Волков научен ментовкой и несколькими приводами, врать быстро научает улица, в их компании он ловко подхватывает слезливые миниатюры Коляна о тяжёлом детстве, проёбанной юности и незавидной судьбе, чтобы состряпать теперь для Леры убедительное объяснение, на кой чёрт его задница притащилась к ночи в дом Разумовского-младшего, однако на помощь — помощь ли? — приходит Серёжа. — Олег, иди наверх. А ты — за мной, — Серёжа устал и раздражён, он не провожает взглядом Олега, а Леру подталкивает к выходу. — Это всё не твоё дело. — Моё, если касается тебя, — Лера гневно выдаёт тираду о том, что трахать пацана ни по божьим законам, ни по человеческим Серёже нельзя. Разумовский веселится от того, что хотя бы в суровые уличные законы он вписался. По крайней мере, пока Олег трахает его, а не наоборот. — Серёж, — тон у Леры показательно смиренный, она говорит с ним, как с душевно больным и мягко опускает ладони на закрытую халатом грудь, — посмотри на него, ты его где взял? Вот верни на место и приди уже в себя. Поигрался, и хватит. Или ты собрался таскать его за собой? Его потолок — носить подносы. Себе хотя бы не ври. Разумный лерин голосок ещё раздавался из-за тяжёлой двери, когда Серёжа тяжело хлопнул ею перед прелестным носиком, залезшим, куда не следует. — Она права, да? Ты так считаешь? Олег сидит на верхних ступенях, рядом валяется скомканная салфетка — и где только достал? Вид у него такой, что разговора никак не избежать. Серёжа качает головой и сам себе не верит. — Нет, я так не считаю. — Тогда… возьми меня куда-нибудь с собой. Серёжа неловко срывается на банальности «ты ведь сам не хотел никогда ходить туда со мной», «тебе там будет скучно» или… — Или я не подойду твоим ужасно богатым друзьям? Хотя можно ли вообще говорить о какой-то дружбе, когда вы только и делаете, что вылизываете друг друга с ног до головы и обсыпаете бабками? — Конечно, лучше как ты: ни гроша за душой, зато всегда знаешь, с кем можно напиться вечером. — Ах, извините, что не могу цедить пойло по десять часов, да у меня лицо треснет раньше от того, что нужно скалиться в лица твоих уродов, — Олег швыряет пресловутую салфетку в Серёжу и слетает по лестнице. — Ну, а сам, — Серёжа не может оставить всё так, хватает Олега за руки и разворачивает к себе, он злится на себя, потому что знает, что Лера и Волков правы, — столько скрываешься от своих так называемых друзей. Они ведь даже не знают, что ты гей. — Потому что я не гей, — кулак Олега влетает Серёже по касательной, острая челюсть едет вбок, а под глаз Волкову отправляется увесистый кулак — оставить фонарь на завтра, прощальный подарок Разумовского, уж лучше бы снова помадой измарал. Олег обиженно сопит, бросает много неприятного, Серёжа почему-то не отвечает, ждёт, пока Волков выскочит из дома и провожает взглядом в камеру — по дорожке, до ворот, которые открывает не сразу. Не хочет выпускать. Внутри сворачивается желание растянуть пытку Олегом Волковым, запереть в подвале и не показывать никому свою добычу — пусть остаётся рядом, и хуй с ним, с миром. Закрыв ворота, Серёжа даёт распоряжение больше не пускать Олега на территорию своего дома.

//

Парни не трогают Олега с неделю, пока их дрючат перед выпускными экзаменами. Им всем не до того, одна только Ленка интересуется, с чего это Волков такой непривычно-серый. Не отравился ли? — Вроде того, — отравился собственной желчью. Олег катает домашки спустя рукава, палится перед училкой и равнодушно жмёт плечами. Ему искренне плевать. — Такое лечить только чистым спиртом, — Санёк трясёт его за плечи, пока Колян в срочном порядке собирает компанию и набирает Алису. Олег вспоминает, как лежал у её подъезда под фонарём, слушал серёжин голос, и бледно кивает. Хочется вернуться туда, как на место преступления. Сделать себе ещё больнее, напомнив, что их приключение подошло к концу, просьба освободить вагоны, Олегу дальше в депо, а Серёже — в прекрасную жизнь, в которой находится надежда и шанс прикинуть, что будет завтра. К Алисе заваливаются в субботу после девяти. Девчонки уже собрали стол, парни принесли выпивку, и за полночь многие разбрелись по небольшой квартирке. Олег традиционно натыкается на парочки, даже поссать нормально не сходишь. Раковину он отметает по простой причине: к ней Витёк как раз прижимает Алису. Балкон кажется волчьей хмельной голове не таким уж бредовым вариантом. — Кхм, — лёгкое покашливание за спиной мешает насладиться долгожданным облегчением, Олег не вынимает сигарету изо рта, пока отливает прицелом в замёрзшую клумбу. — Чё надо? — Покурить хотел. Игорь ждёт, пока Олег застегнётся, и принимает зажигалку. В квартире легко играет музыка — только приглушить мышиную возню по коридорам и тёмным углам. Бумага самокрутки надсадно шипит и тлеет, Игорь просит затянуться — Олег не жадничает. — Кстати, с днём рождения. — Что? — Олег внимательно следит за тем, как Гром затягивается и возвращает ему сигарету. Не принимая из рук самокрутку, Волков тянется к ней губами. — У тебя днюха, вроде, — Игорь сдвигается так, что прижимается тёплым бедром. Только тогда Олег понимает, как же замёрз. Продрог до костей и никак не согреется. Они с Громом бодаются с младших классов, уже и не вспомнить, почему, но до старшей школы оба гарцевали по коридорам, сверкая налитыми синяками — игрушки в «кто кого» стали приедаться только теперь. И то Олег не упускает шанса разыграть с Игорем излюбленную саечку за испуг. Гром фыркает и кивает на дверь. — Замёрз же, пошли, там Алиса торт испекла. Олег по-детски задувает неверное количество свечек, капающих воском на густо обмазанный шоколадом бисквитный торт. Алиса глупо хихикает и гордо объявляет, что всё сама, вот этими ручками, и суёт Волкову ладошку, в центр которой он играючись прижимается губами. Дешёвое вино из коробок приговаривает многих расползтись по углам, а Игорь с Волковым оказываются в душной кладовке, у каждого по куску торта в руке, они разваливаются на полу и слизывают шоколад с рук. — Что было в самокрутке? — А ты че, мент? — Может быть, когда-нибудь, — Волков пихает Грома в бок, не понимая, всерьёз тот или шутит. — Будешь? — протягивает ещё одну, но Игорь отказывается. Берёт Олега за руку и отводит от себя. Промасленные сладкие пальцы отшвыривают сигарету в угол, хватаются за тонкое запястье, Олег замирает, молчит и всматривается в темноту. В комнате кто-то наваливается на дверь кладовки, Волков вздрагивает, но Игорь крепко его держит и подтаскивает к себе. Он шире в плечах и немного старше — Олег ещё в средней школе ловит себя на мысли, что качается только потому, что хочется обогнать Грома хотя бы в этом. Волков хватается за него, как за спасительную соломинку. Закрывает глаза, стискивает чужие пальцы и жалобно стонет, когда Игорь наваливается тяжёлым телом, всем собой, и мокро скользит в рот. У Олега нехватка тепла, он продрог основательно и теперь тычется наугад то в гладкие громовские щёки, то под подбородок, шарит руками, пачкает ему футболку шоколадом и лезет под гору мускулов. С Громом увесисто, надёжно и по-прежнему простужено. Игорь не заменяет Серёжу, сколько бы Олег не вжимал его в себя. — Ты можешь… — вопрос повисает непонятным крючком, цепляет Игоря и Олега, тащит их единой связкой в омут мутного морока — потрогать друг друга под тонкими футболками, забраться в джинсы и тихо стонать в открытый влажный рот. Олег вцепляется в цветастую рубашку, подаренную Сергеем. Не даёт стянуть её с себя, только приподнимает бёдра, когда Игорь стаскивает с него штаны. Им мокро и муторно, Волков вцепляется в плечо Игорю и принимает один палец, крепко зажмурившись. Гром оставляет влажные, тёплые, как будто нежные поцелуи на бёдрах и бормочет — успокаивает — не то Олега, не то себя. — Подожди, подожди, стой, я не могу, — Волков изворачивается и отползает, на голову валится пропахшее кондиционером бельё, стопка простыней больно бьёт по темечку, Игорь хватает его за ноги, предвосхищая истерику и падает сверху, гвоздит собой к полу и шепчет в уши ерунду — про двор и школу, про Алису-умницу-хозяюшку, про торт этот и самокрутки. Олег лежит, вцепившись в широкую спину, и тяжко пробует продышать самого себя. — Извини. От Грома прилетает смачный и смешной поцелуй в ухо — Олег отфыркивается и не хочет вылезать из-под тяжёлой горы. — Я никому не расскажу, — слово Грома, и правда, стоит всего, это Волков выучил с первого класса, когда Игорь засветил его первому обидчику в нос и не рассказал, как Олег плакал после уроков. Дядя Стёпа местного разлива. — Может, всё-таки раскурим? — Игорь кивает Олегу в шею, прикусывает тонкую кожу и просит погодить. Ему нужно успокоиться, а Олегу слишком удобно, чтобы шевелиться. До утра они лежат так, под свежими хрустящими простынями. Игорь отогревает Волкова огромными ладонями, пока Олег кутается в серёжину рубашку.

//

До лета Олег добирается в лёгкой апатии, по весне воспитательную беседу с ним доверяют Коляну: тот вылавливает Олега в один из выходных дней, просит прогуляться и доводит до излюбленного двора. На Волкове тёмно-зелёная шапка, совсем ненужная в нагретом весной городе. Устраиваются за гаражами, достают сигареты и с удовольствием закуривают. Оба серые от предстоящих экзаменов — не то чтобы их компания усердно готовится, за Волкова, как всегда, вписывается Ленка, на неё всегда можно положиться, к концу школы она учится писать до того разборчиво, что Олег даже из-за спины теперь умеет катать почти без ошибок. Нет, никто из них не рассчитывает на учёбу в универах, но прессинг от учителей и директрисы успевает осесть в печёнках. У них есть план попасть хоть куда-нибудь, лишь бы взяли, устроиться на подработку и дождаться квартиры от государства. В противоположной стороне двора мелькает кепка Грома. — Поделишься уже? — Колян почти обиженно тянет, пихает Олега в плечо и бычится. — Че там с Громом и настроением? У них не принято спрашивать за тонкие материи, но Волков молчит слишком долго и громко, чтобы это просто так спустить на тормозах. Он видит, как пацаны то и дело подваливают к нему с не самыми тонкими вопросами, но никогда не отвечает прямо — проще включить дурака и сделать вид, что их неделикатный интерес ему не понятен. — А что с ними? — Олежа, — Колян выхватывает его сигарету и отбегает на пару шагов, как маленький, трясёт ею и говорит, что отдаст, когда Олег с ним поговорит, как с человеком, — а то отмахиваешься от нас, как от мух, мы че, не друзья больше? В волчьей системе координат не существует такого вопроса, и в голове начинает сбоить от перегруза. Друзья, семья — всё одно, потому что другого он в жизни мало видел. В какую категорию отнести Сергея Алексеевича он думает каждую ночь — кажется, что в это время его мысли нельзя подслушать, и можно в волю надуматься об утраченном. Впрочем, какая разница, в какую категорию запихивать то, чего давно нет. Серёжа всегда шёл немного над волчьими устоями. — Дебил совсем? — А че ты с Громом трещишь за жизнь, а нам хуй че скажешь? Ты больше трёх слов говорил нам за неделю? — Да какие слова, мы всё время дрочимся с экзаменами. — Это Ленка дрочится за тебя. Рассказывай. Колян не сдаётся, но сигаретку возвращает. Привалившись к холодной гаражной стенке, Олег делает затяжку и общими мазками обрисовывает картину последнего полугодия, слетая в простые, понятные термины «хуёво, смерть как». — Девчонка кинула? Они не обсуждали личное, не хочешь — не приноси, но Витёк после дня рождения Олега всё чаще приводит к ним Алису, они зависают у неё на квартире, и Волков ускользает из-под тёплых рук её подружек, то и дело отсаживаясь на кресло — с тех пор, как просмотр Шрека и Терминатора ему милее девчонок, Колян начинает любопытствовать в проброс. — Вроде того, — Олег неопределённо жмёт плечами и молится богам, которые давно в него не верят, чтобы Колян завязывал с откровенными разговорами, потому что у Волкова в организме есть всего один механизм хорошего вранья — ментам в КПЗ. И он боится не протянуть весь цикл допроса, но что-то внутри него ковыряет незаживающие который месяц раны и жадно впивается в интерес друга — «давай поговорим, обсудим, как я таскался к одному взрослому мужику и врал вам каждый вечер про сомнительную работу, и как вы мне только верили?». Олегу любопытно, это ли история о той самой взрослой жизни? — И ты обсудил это с Громом, а не с нами? — Колян сплёвывает под ноги и тушит окурок носком кеда. Руками упирается в бока и выглядит ужасно комично. Олег бы рассмеялся, только сил не достаёт. — Он под руку попался. Слушай, вы мне с пацанами — братья, сам знаешь, — Волков перебирает все знания людской психологии, выуженные из постельных разговоров с Серёжей, и заполняет разговор своей «уязвимостью», ловко смещает фокус и упирается глазами в детскую площадку за гаражом. — Просто Гром удачно рядом оказался, — он рдеет кончиками ушей и нервно трётся щекой о плечо, вспоминая кладовку в алисиной квартире, — потрещали с ним и разошлись. Не хотел вас грузить. Колян возмущенно топчется на месте, хмурит брови и легонько толкает в плечо, мол, ну чё ты, Олеж, свои люди, а ты потащил такое какому-то Грому. Оттаивает он быстро, закидывает руку Волкову на шею и берёт в захват. Они дурачатся и добегают до площадки. — Витёк за Алисой пошёл, Саня скоро подвалит, деньги кончились, — рапортует Колян и внимательно смотрит. С тех пор, как Олег общипал Серёжу во дворе, который теперь обходит особенно тщательно, он не пытается провернуть этот фокус снова. Подобравшись, смотрит в ответ и набирается сил будто бы равнодушно махнуть рукой. — Ладно, стемнеет только, и погнали. Но без Алисы. — Да ясно как день, Олеж, расслабься, щеманём по-быстрому и разбежались. Из простого как их общий мирок плана «сработать по-быстрому» выходит разбитый санин нос, поднятый на весь проспект пронзительный женский визг, от которого Олег отходит минут пять, дезориентированный и совсем потерявшийся в лесе рук, и местное отделение полиции, в котором их под белы рученьки принимают знакомые менты, а у двери в отдел раздражённой глыбой замирает товарищ Прокопенко. — Вот почему, Волков, — кажется, Фёдор Николаич готов лично открутить Олегу уши, когда заталкивает его, Санька и Коляна в камеру, — все люди как люди, ходят себе спокойно, работают, твои — к экзаменам готовятся, весна на дворе, хоть Виктор ваш девушкой обзавёлся. Но это же не для тебя, Волков, да? — Прокопенко не удерживается от хорошего подзатыльника каждому, Санёк воет громче остальных и теснит мужика на лавке, тот всхрапывает и подбирает ноги. В КПЗ свой уровень солидарности. — Тебе надо носиться по дворам, хвост трубой, чтобы мы всем отделом лицо твоё хмурое не забывали. Игорь вот, ровесник, с тобой учится, делом занят, а ты? Нашёл себе компанию, воры малолетние, хоть бы делом занялись… Олег перестаёт слушать ещё на словах о вёснах и девушках, смотрит на Коляна и весело подмигивает — в казённых стенах нельзя терять присутствие духа. Коля с Саньком рады видеть хотя бы тень прежней волчьей улыбки и тоже растекаются по камере, пока Прокопенко не напускает серьёзный вид. — Ты че расслабился, Волков? Эти двое, может, и соскочут, а ты, дружок, совершеннолетний. Олег разом бледнеет и тут же идёт пятнами — щёки разгораются некрасивым румянцем, рот приоткрыт, а Фёдор Николаич больно стискивает пойманную руку за локоть. — Олег, ты понимаешь, что не выйдешь отсюда просто так? Я ведь предупреждал тебя каждый раз, как ты оказывался тут. Тебе всё смешно было, я ценю юмор в отделе, и все твои сказки наперечёт уже знаю: и про родителей, и про детский дом, и какие дальние родственники у тебя умирали и в каком порядке, и все концерты со слезами видел, и на клоунов твоих, — он кивает на Коляна, — смотреть уже сил нет. Только в этот раз не получится отмазаться, понимаешь? Олег не понимает. Смотрит на Фёдора Николаича, на Коляна, вставшего перед ним, на Санька, который пальцами нос себе зажал и переводит взгляд с парней на Прокопенко, и не понимает. — Фёдор Николаич, — Олег хрипит и цепляется за пухлые сухие ладони, — вы ж меня не бросите, да? — Раньше надо было думать, парень, раньше. Прокопенко треплет его по макушке. Почти по-отечески, грустно и легко. И выходит из камеры. Он разочарован в Олеге, которому до этого вечера все походы в ментовку казались сущим пустяком и поводом похвалиться новой историей. Он отмахивается от пацанов, подходит к решёткам и кричит в коридор: — Можно позвонить? — Серёж, я устала, — забравшись с ногами в кресло, Лера с минуту раздумывает, неудобно молчит — впрочем, Серёжу это совсем не трогает, — от тебя. — Взаимно, сладкая, закроешь дверь с той стороны? Подходит к концу день, неделя и холодная питерская пора, весна вовсю орудует, плескаясь в жителей грязной водой то с неба, то с земли. Машина выглядит грязной, едва выехав с мойки. И Серёжа также устаёт от Леры, работы и самого себя. Отец давно не обращает на них должного внимания. Серёже плевать, а Лера мстит вечным присутствием рядом с Разумовским-младшим, будто от этого есть хоть какой-то прок, кроме раздражения обоих и полного игнора со стороны отца. Всю зиму они проводят вдвоём, Лера устраивает показушное празднование у камина, когда Серёжа отказывается выходить в свет. Тогда они впервые обмениваются нелестными репликами относительно близкого присутствия друг друга, расходятся по разным комнатам, не дожидаясь полуночи, и по очереди отзваниваются с поздравлениями отцу, которому свет ближе родственных лиц. — Лер, тебя много, — в феврале Серёжу срывает, когда Лера приходит третий вечер подряд и просит посмотреть с ней фестиваль артхауса в прямом эфире, — ужасно много, удушающе, ты можешь пихать свой артхаус в себя в одиночестве? Зачем ты притащилась? Под конец вечера, наглотавшись вина, Лера сдаёт оборону и признаётся, что хочет поддержать Серёжу после ухода Олега. — Я же вижу, — она пьяно помахивает бокалом, и Сергей даже рад — так ему приходится следить за тем, чтобы белая обивка не пострадала, и не приходится следить за словами, — с тех пор как этот твой пацан свалил, ты не в себе. — Я не в себе, потому что приходится терпеть твоё присутствие каждый божий день, какой человек это вынесет? — Его ведь ты терпел каждый божий день. Лера замолкает, а Серёжа убирается к себе наверх. Со дня ухода Олега он неискренне уверяет себя и Леру в том, что он в полном порядке, нигде не болит и не сломано, ходит на встречи и свидания, отчаянно скучает на каждом и спустя несколько недель больше не может держать дежурную улыбку перед миром. Ему нужен Олег. Гордый мальчик, который не приходит, не звонит и, кажется, запросто вычеркивает их общий месяц из жизни. Конечно, в семнадцать лет один месяц ничего не стоит, он смывается алкоголем, экзаменами и быстрой сменой лиц — Серёжа позорно помнит, как зовут каждого в волчьей компании, помнит рассказы о девочке Алисе и её тусовках, так что однажды проезжает у тех домов, о которых ему рассказывал Волков, в надежде разглядеть потёртую зимнюю куртку и взъерошенные волосы, так ни разу не сдавшиеся расчёске. Спустив очки на кончик носа, он смотрит на Леру и размышляет, уйдёт ли она сама или, может, это ему придётся бежать, не оглядываясь. Лера молча сворачивается в кресле, смотрит в ответ и корчит рожицу, но Серёжу это совсем не веселит. От громкого звонка оба вздрагивают. Серёжа смотрит на вызубренный номер. Тут бы поскорее схватить трубку, но почему-то страшно. Он вдруг осматривает себя с ног до головы, будто набравший ему Олег может увидеть растрёпанный вид, небрежно заправленную в брюки рубашку, очки на носу и осудить, что без платка на шее работаете, Сергей Алексеевич, а в нём ведь столько вас. — Слушаю. Олег на том конце хрипит и прочищает горло. — Серёж, я в участке, можешь приехать? В участке Сергей Алексеевич Разумовский оказывается в течение часа. У Олега после звонка сердце замерло и так и не пошло снова, пацаны прижимаются к решёткам и наблюдают за вставшей работой отдела, а Волков не может. Сидит рядом со спящим мужиком у лавки на полу, отталкивает от себя пьяную руку и никак не соберётся ответить на вопросы Коляна и Фёдора Николаича. — На выход, бойцы, — Серёжа укутан в пальто, демонстративно вылизан, даже очки свои не забыл надеть — Олегу кажется это преступление куда более серьёзным, чем мелкое воровство на улицах. Сергей холодный и прямой, даёт пройти Коляну с Саньком, недолго стоит у входа в камеру и следует за ними, пока Прокопенко подгоняет Олега. — Волков, чего сидим? — в проёме берёт его за ворот куртки, тянет на себя и нехотя отдаёт отобранную бабочку. — Не думай, что так будет всегда. На первый раз с таким покровительством выгорело, но больше никто вашим играм потакать не собирается, — Фёдор Николаич ворчит без особого энтузиазма, спрашивает, откуда Олег знает Разумовского и что за блажь такая — вытаскивать миллионеров из дома на ночь глядя. Волков жмёт плечами и упрямо молчит. Приходится пройти дорожку позора к серёжиной машине мимо пацанов, по-птичьи усевшихся с ментами на перилах. Пока те дымят, Олег, сунув руки в карманы, шлёпает до Серёжи, монолитным изваянием вросшим в землю. Волков ждёт отповеди за всё хорошее, напутствие на отполированную безгрешную жизнь, укоры за проёбанную юность, только не холодного молчания, с каким Серёжа смотрит на него и коротко кивает на волчье «спасибо». — Так и будешь молчать? — Олег злобно пинает по колесу и бессильно воет под нос, когда Серёжа говорит «это ты мне позвонил» и дёргает его за шапку. — Чтобы вытащил. — Ну я и вытащил. Стянув перчатки, Серёжа открывает пассажирскую дверь. — Мы можем поговорить. Не вопрос — предложение. Олег оглядывается на пацанов и думает, о чём ему говорить с господином Разумовским. О том, как тот его не выбрал, когда был шанс, или о том, как скучает до сих пор, и в мыслях не пролетел ни один другой номер не потому, что Сергей бы точно вытащил, а потому что нервная система забила тревогу и выдала того, под чью руку хотелось безопасно нырнуть. Оказалось, тело давно знает, где ему лучше. — Не сейчас. — Звучит как «никогда», — Серёжа поправляет шарф, приглаживает всего себя, чужого и холодного, когда надевает перчатки, поглубже усаживает на носу очки и дежурно улыбается. — Иди к своим, они ждут. «А ты не ждёшь?» Олегу внутренне важно проводить машину взглядом, собраться с силами, вдыхая тошнотворные пары с дороги, и вернуться к пацанам. Они не идут до Витька с Алисой, ждут, пока менты оставят их на крыльце, выкуривают по последней и все втроём разом набирают воздуха в лёгкие перед важным. — Почему он тебя вытащил? Почему приехал, Олеж? Почему он? Колян невольно задаёт ужасно, невыносимо правильные вопросы, на которые Олег не может ответить себе уже полгода. Ему остаётся неловко пожимать плечами и смотреть на парней так, чтобы ничего не объяснять. Колян брезгливо морщится. — Блять, думал, показалось. Ты это, да? С ним? С ним же? Отвечать не приходится, Колян отшатывается, дёргает руками и истерически смеётся, пока от Сани не прилетает в плечо. Он, вообще-то, тоже не на стороне Волкова — Сане насрать, с кем Олег ебётся, его моральный компас не выносит вранья. — Мог бы и сказать, тоже мне, друг, — Волкова крутит изнутри именно сашкина обида, будто он своими руками разломал святое, сам же прожёг сигаретой их кодекс братанов и прошёлся в грязных ботинках по чистому. Олегу тошно от себя, и так бывает, когда сам себя ешь поедом, а вся обида наружу — на других. Он знает, что пожалеет о том, что не пошёл за своими до Алисы, не попытался поговорить и объясниться, но у Волкова гордость вышагивает на пару кварталов вперёд. Впрочем, шагает она в последнее время только в одном направлении. — Можно мы не станем ничего обсуждать? Серёжа только отъезжает предательски медленно. Выехав со двора, машину можно разогнать по тёмному пустому городу так, что даже немного легчает. Будь он спортсменом, как Олег, уже бежал бы у обочины, но у Серёжи свои внутренние рычаги. Он выбирает тачку. Бросает её у дома и принимается носиться по этажам, хватает книги с полок, пытается смотреть кино, надеется, что проклятый лерин артхаус заведёт его в особенно тёмные уголки сознания, в которых даже не слышали о том, кто такой Олег Волков, но, похоже, у Серёжи таких мест больше нет. В окна пузатой луной стучится третий час ночи, а в двери — Олег. Серёжа смотрит в камеру, по старой привычке быстро открывает ворота и думает, что Волков и правда мог бежать до его дома, иначе как объяснить расстёгнутую куртку, наспех сунутую в карман шапку и торчком стоящие волосы? Серёжа гладит монитор в том месте, где у Олега начинаются чуть вьющиеся вихры чёрных волос. С порога Волков просит ничего не обсуждать, говорить он по-прежнему отказывается, только стягивает все вещи тут же, где стоит, бросает в натёкшую с ботинок лужу грязной воды и стройным голым телом скользит по ступеням наверх, к облюбованной спальне. — Ты пьян? — Серёжа, не в пример ему, может похвалиться разве что полоской открытой кожи на шее — ему давно и беспробудно холодно, он кутается во все свитера и пледы с тех пор, как Олег вышел из его дома в начале зимы и больше не возвращался. Волков качает головой. — Я хочу тебя и не хочу ни о чём говорить. — Хитро. Серёжа видит, как Олега потряхивает. Он стоит голым посреди его спальни и правда хочет, и Серёжа понимает, чего именно. Волков отстукивает ногой ритм, который нельзя повторить, неровно и лихорадочно. Обнимает себя и тут же распахивается. — Блять, ты можешь хотя бы подойти ко мне? Их больно срывает в поцелуй, когда Серёжа перехватывает его — нервного, у внутреннего обрыва — посреди спальни под пояс. Скучал, скучали оба. Руки Олега лихорадочно блуждают по Серёже, освобождают от одежды и укладывают его ладони себе на задницу. Волков чётко даёт понять, зачем он пришёл, и не думает отступать от намеченного плана заиметь себе Серёжу. Закрыть все гештальты, потребности по Маслоу и поставить метафорическую точку. У Олега в генетическом коде прописан Разумовский — на каждой чёртовой ступени хорошей, правильной жизни. — Так не пойдёт, — Серёжа чувствует, как Олега выкручивает тугой струной, он каменеет под ладонями и ждёт, как перед казнью. — Идём. Он тащит Волкова вниз, усаживает на белоснежный диван, включает фильм и уходит. Соображает им перекус, не придвигается к Олегу близко и выжидает, пока тот сам не подползёт под бок. К середине фильма Волков наваливается всем телом, укладывает голову Серёже на грудь и тщательно вылизывает подставленную шею. Они ещё там, в старом кинематографе, краем одного на двоих сознания следят за Джульеттой, бредущей по Риму, её красиво нарисованной слезой и дрожащим взглядом, но тела живут в своих ритмах — Олег оставляет мокрые отпечатки на груди, опускается к бёдрам и поддаётся командам. Подставляется под руки, раскрывает рот и мокро ведёт языком. Раньше сбрасывал ладони с шеи, не давал вести — теперь надрывно стонет и бодает серёжины бёдра упрямым лбом, пробует поймать зубами руку, похвалившую его за ухом. Манкий, гибкий мальчишка просит большего и к финальным титрам весь разгорячённый, раскрасневшийся и потерянный в собственных — слишком больших для него — желаниях стоит у дивана на коленях, блещет отметинами на шее и гордо развёрнутых плечах и просит. — Серёж, я хочу тебя, — «в себе» не договаривает, пунцовеет щеками, кончиком носа, тычется в протянутые ладони, разбрасывает поцелуи. Серёже от него горячо, ему так много Олега, что лучше бы пройтись по коридорам до спальни, проветрить голову и выдавить этого юнца из сознания, но Волков под руками пластилиновый, весь гнётся, подлезает под него, и отпустить не можется. На финальных аккордах они в масле, диван испорчен и недовольно кряхтит под раскинувшим ноги Олегом. Внутри пальцы — и ему мало. Олег набирает громкости, тычась в серёжину горделивую мысль о том, как Волков с ним находит свой голос. Даже жаль, что приходится укрывать от мира такую искренность. Олег неровно смеётся над тем, как драматично трахаться в первый раз под такую музыку. — Прости, не знаю, что дают на твоих тусовках, я давно не в теме, — Волков отмахивается, трётся лбом о Серёжу и крепче жмётся всем телом. Они договариваются не обсуждать ничего. Ещё раз Серёжа расписывается в их сговоре на двоих, когда утром на том же диване Олег прижимается к нему спиной и просит повторить. Они не говорят об этом в кухне, пока Олег готовит и держит серёжины руки строго у себя на груди, талии — на всём себе. Не даёт передышки в душе, коридоре, в машине держит руку на серёжином бедре и ревностно, по старой привычке, повязывает ему платок на шее. Пробует надышаться свободным воздухом вдоволь, прежде чем вернуться в привычный мир. На этот раз Серёжа довозит его до дверей детского дома и равнодушно пожимает плечами в ответ на вопросительный взгляд. Они уговорились не обсуждать, и он верен данному Олегу слову. Через несколько дней радиомолчания Серёжа набирает сообщение: «Нашёл тебе работу. Завтра будь у меня в офисе после обеда. И это тоже не обсуждается». На работу к Серёже Олег является с гордым, красиво цветущим фонарём под глазом. — Хорош, — тянет Лера и неосторожно жмёт на кожу, отчего Олег шипит на неё раздражённым зверем. — Откуда такой красивый? Она снова пытается причесать его, раздражается, ломает сцапанный с чужого стола гребешок и ещё больше психует от лучезарной улыбки Волкова. Они топчутся друг другу по хвостам, и Олегу почти стыдно за то превосходство над ней, которое растекается тёплым внутри. Фонарь — работа Коляна. Парни не разговаривают с ним с тех пор, как выходят из КПЗ, днём демонстративно игнорируют, чем отчаянно злят, так что Олег кидает в раздевалке в Витька кедом. Попадает ему в лоб и получает выговор от физрука и дополнительные занятия после уроков. Он почти готов сбежать к Серёже, даже вытряхивается на улицу ловить попутку, как на голову опускается темнота — Олег понимает, пацаны решили поиграть в суровых ребят и теперь везут его куда-то пиздить в лес. Саня молчит, изредка бьёт Олега по связанным рукам, шипит на Коляна, которого не удержит в узде ни один заботливо подготовленный Витьком сценарий. Как в плохом кино, они быстро палятся — ещё на улице — и не устают огрызаться. Олег сидит молча, иногда ёрзает, машину трясёт, и он бьётся головой о стекло справа. — Тачку где взяли? — Заткнись. Мешок с головы стягивают дома у Алисы. Она трясёт гривой, хмурится и жалобно клонит голову, мол, прости, Волков, я пыталась. — И что вы собрались делать? Отпиздите за то, что я гей? Алиса прячет личико в ладонях — неясно, смешно ей или вот-вот расплачется. — Хуже, Волков. Парни его никогда так не зовут. Саня замирает спереди, Колян слева, Витёк исчезает за спиной, пока Олег пробует вывернуть шею, чтобы посмотреть назад. Внезапно всё тело пробирает холодом — на голову ушатом опускается ледяная волна, куски льда бьют по темечку и забираются под футболку. Олег воет и падает со стула к ногам пацанов. — Охуели совсем? — первый удар ногами приходится в Коляна, Олег силу не рассчитывает, бьётся как рыба об лёд. — Сам ты охуел, Олежа, — Колян всё-таки рушится сверху и попадает кулаком, скорее случайно. — Куда намылился сегодня, к нему? — А если и к нему, тебе-то что? Коляна стаскивают пацаны, Алиса раздражённо возит босыми ногами по мокрому ковру — теперь выносить во двор сушиться. — …сами будете убирать, — ворчит она под нос и отвешивает всем увесистые подзатыльники. — Знай, я против была, — бросает Олегу и уходит в кухню, оскальзываясь на линолеуме. — Ну и нахуй вы меня сюда притащили? Теперь каждый раз будете мне мешать? — Началось, — Коля закатывает глаза и замахивается, их с Олегом растаскивают в стороны. Получив свободу, волку хочется от души навалять бывшему лучшему другу. — Да насрать нам, с кем ты спишь, — Саня примирительно вскидывает руки, — ну нам с Витьком уж точно. Колян сопит в стороне и всем видом показывает, что он в этом конфликте не готов сдавать позиции. Алиса приносит себе и Витьку чай, занимает кресло позади Волкова и перекидывает ноги в сторону шпарящих батарей. Волков отползает в ту же сторону — спину обдаёт жаром, под футболкой тают кусочки льда. — Это тебе за враньё, — у Сани всё чётко: раз подписались братством, будьте добры соответствовать. Иногда Олегу кажется, санин мир чёрно-белый, но порой только это их и спасает — слишком уж легко затеряться в серой зоне взрослых решений. — Можешь валить к своему Разумовскому, мы слова не скажем. — Скажем, — ворчит Колян. — Я всё ещё против. Алиса треплет Волкова по мокрой голове. — Давай посушу тебя — простудишься. Олегу холодно, запястья саднит, и голова раскалывается. Колян ещё ворчит в кухне, пока Санёк помогает с уборкой, но Волков чувствует, как Витёк сбоку пихает его плечом — легко и бодряще — и лыбится в зеркало. Выхватив у Алисы фен, он усаживается на край ванной и сам разбирается с мокрыми, спутанными волосами, то и дело ворчит, что невозможно сладить — проще отстричь — и быстро бормочет «ты извини, если что». Олег счастливо бодает его в плечо. Серёжа скептически осматривает его с ног до головы, стискивает подбородок и вертит головой Олега. — Тихо ты, болит же, — тот морщится и воет, ему хочется спать и Серёжу. — Угомонись, — Сергей Алексеевич на работе — глыба льда и сама неприступность, критикует волчий внешний вид, фонарь под глазом и помятый вид. — Ты так в люди выходишь? Тебя и правда волки вырастили. — Сам вырос, — Олег горделиво вскидывается и по-мальчишески шмыгает носом, чем ужасно веселит Серёжу, которому по статусу не положено развлекаться с подчинёнными — ещё от рук отобьются. Впрочем, с этим сладу не было с самого начала. — Будешь Валерии Константиновне помогать… — На побегушках у неё не буду. — …одежду выдам, подработка по вечерам… — Мне к экзаменам готовиться. — Это Ленке твоей готовиться, а тебе — сдать хоть как-нибудь. — Настолько во мне сомневаешься? — В тебе, как ни странно, совсем не сомневаюсь, — Серёжа тоскливо тянет гласные и будто жалеет о своей затее, от этой тоски Олег весь подбирается и коротко кивает на каждое последующее указание нового начальника. — Мне теперь тебя шефом звать? — Только попробуй, Волков. Иди, Лера покажет твоё место. Олег закусывает губу, чтобы не съязвить о том, где его место на самом деле, блестит в Серёжу лукавым взглядом и ускользает в коридор. Лера держит его на расстоянии, почище Серёжи критикует внешний вид, быстро проводит по коридорам и отделам, спускает в фойе и машет ручкой. — И всё? — А ты оплатил часовую экскурсию? — Я бы хотел вернуться к Серёже… Алексеевичу. — Занят твой Серёжа, — Лера будто понимающе смотрит на него и до странного тепло провожает — наверное, думает Олег, шагая от офиса и прикидывая, в каком окне можно разглядеть знакомую фигуру в расслабленной рубашке, рада от него избавиться, только и всего. С этого дня Олег живёт на множество домов и резвится, как молодой жеребец, когда сбегает со школы, где усиленно прессуют экзаменами и выпуском, на работу, рушится с грохотом на отведённое место и любовно наблюдает за серёжиной реакцией на свою парадно-выходную форму. Руки доходят на коленке отгладить рубашку, но, знаете, физкультура-экзамены-сессия, и рубашка доживает в пожёванном виде, пиджака не предусматривалось, у Санька Олег одалживает галстук, но драным старым кедам не изменяет. — Хочешь перекроить под себя — валяй, я всё равно не сдамся, — Волков пристраивает на серёжин стол задницу и упирается ногами в его кресло. Они с Венерой соревнуются за внимание Разумовского. На этот раз фантазия подсказала ему утром нацепить старые берцы, любимые, начищенные, блестящие берцы, которыми так удобно попирать серёжины устои. Олег разваливается на столе, опускается на локти и нежится под заинтересованным взглядом. Серёжа не может не признать: этот паршивец хорошеет и наглеет в равной мере, его претензии на мир, укладку чёрных кудрей и Сергея ширятся и множатся, удобренные лаской и теплом. Кто знал, что эти дворовые сорняки вырастают в красивые подсолнухи, если дать шанс. — Кресло мне испачкаешь. Олег бормочет, что хотел бы испачкать другое. — Уверен? Волкову по-прежнему каких-то восемнадцать, он больше хорохорится. Ему нравится под серёжиными руками и взглядами, он хочет больше и оттого ныряет в части подаренных костюмов. Отсюда — рубашка, оттуда — брюки, всё вместе — никогда. — Это же ты, — смеётся он в спальне, потрясая целым набором — костюм-тройка на светский раут, Олег не принимает лишние предметы гардероба и приборы на столе, — а это, — кивает на скинутые давно джинсы, — я. Уж прости, но в это ты меня не засунешь. Берцы — тоже самый настоящий Олег. Серёжа подтаскивает его к краю стола, вжикает молния на джинсах, Олег предательски краснеет и охает. Горячий умелый рот, можно запустить Серёже руку в волосы, взлохматить и быстро, лихорадочно попросить не снимать очки. Олегу жарко и неловко — они не закрывают дверь, политика у Серёжи такая. Делать вид, будто открыт для всех. По факту, открыт для одного. Волков — с прорезавшимся голосом — не научается прятать стоны, от сломанного протяжного голоса Серёжа сжимает себя через брюки. Олегу нравится рушить его барьеры — он подхватывает его за подбородок, отодвигает и оставляет следы по губам, мажет собственной похотью, стекает на колени и мокро вылизывает, остатки стирает серёжиным платком, стянутым с шеи. — Оставлю себе? Серёже кажется, он взращивает истинного беса. У мальчишки никаких приличий и совести в кармане не валяется. Только его платок и многотонные сообщения-планы на этот вечер. С выпускного Волков приходит начищенным пятаком, немного под шампанским — скорее для храбрости перед выходом во взрослую жизнь — и перевязанный лентой. Серёжа отказывается сопровождать его на праздник, даёт отдохнуть от себя и с опаской ждёт до утра. Сколько бы Олег ни приходил к нему под бок, греться, Серёжа не может избавиться от мысли, что это ненадолго. Сейчас юный Волков нагуляется, перебесится и вернётся к девичьим стройным ножкам, нырять под юбки, где с таким удовольствием исчезал до знакомства с Разумовским. Серёжу не могут до конца убедить стоны Олега, когда он ночью сам забирается на него и бесстыдно растягивает себя пальцами, просит посмотреть и убивает вопросом, нравится ли ему. Не убеждает присутствие Волкова на приёмах — в качестве сотрудника. Тот почти не отплёвывается, когда видит устрицы, с которых проблевался неделей раньше. Только ловко меняет блюда местами и улыбается в прелестную леди по правую руку от себя. Выпускной вечер — серёжин тайный рубеж. Ему кажется, Олег должен очнуться. Куранты пробьют двенадцать раз, карета превратится в тыкву, а его прекрасный дворовый парень вернётся щемить прохожих на районе, искать приличную невесту и работу попроще. — Собирайся. Олег не даёт ему опомниться. Выхватывает книгу, вопросительно выгибает бровь и смеётся тому, как Серёжа всё это время держит её вверх ногами. — Куда мы идём? — Увидишь. На улице тепло, белые ночи не оставляют шанса выспаться — впрочем, в этот вечер им спать не приходится. Олег слишком расслаблен, а Серёжа так напряжён, что до центра молчит и почти не чувствует руки на своём колене. — Нет, дальше езжай, я скажу, где тормозить. Машина доезжает до детского дома, откуда Олег уже забрал свои вещи, Серёжа выходит первым и закуривает. Он малодушно думает: если Олега не спрашивать о судьбоносном решении закончить всё здесь и сейчас, то мальчишка ничего и не скажет. Они побродят по району, потолкаются плечами и вернутся в дом — высыпаться и никуда не выходить ближайшие сутки. Теперь можно, экзамены позади, выходные на месте. Как будто можно выдохнуть. — Иди сюда, — Олег тянет Серёжу в один из однотипных домов, обычная панелька, про такую говорят «потолочки два двадцать», выход на крышу, никакого примечательного вида сверху: двор, качели, брошенные у подъездов машины и выращенные соседскими руками клумбы. — Что мы здесь делаем? Олег жестом фокусника достаёт из-за пазухи примятые ромашки. Такая у Волкова романтика. Простая до рези в глазах. Он несколько месяцев то и дело появляется у Серёжи на пороге с цветами — нарвал с клумбы, унёс из вазы в кабинете физики, пока Колян разыгрывал припадок, за полтинник купил у метро. — Я твой мир видел, теперь ты на мой посмотри. Серёже кажется, у Волкова внутри что-то меняется. Твердеет и обретает форму. Олег тянет его на прохладный настил, устраивает в крепких руках и честно признаётся: уходит в армию. — …сам же понимаешь, вечно на тебя работать я не могу, поступать куда — не знаю. Вот ты себя нашёл, и я так хочу. Олег с придыханием делится восхищением от Сергея Алексеевича Разумовского и крепко стискивает в руках, не даёт опомниться. — Может, приду, и тебе уже не нужен буду, — юный голос надрывно трещит, слетает в особо звонкую ноту, и Серёжа — взрослый человек, из них двоих уж точно — пересиливает желание закрыть уши и прокрутить этот разговор обратно через мясорубку. Выпутывается из рук, садится и тянет Олега за шиворот к себе. Волков мокро тычется ему под подбородок. Сам от себя не ожидал такой честности, но первым сдаёт слабость — страх вернуться в никуда. Серёжа до первых здоровых лучей тихо разъясняет ему, что теперь друг без друга им — стоять простуженными на сквозняке, а это тяжелая и неприятная жизнь. Они только крепче затягивают узлы на шеях друг друга. — Ничего, я тебя подожду.