раны

господи, если признаваться – то уж до конца. никитин уже терпеть не может всё, что вытворяет ляхов. влезть в драку с пацанами с района, которые назвали никитина пидором из-за его крашенных в блонд волос – легко.       — ты полнейший идиот из всех тех, кого я знаю. я с тобой с ума сойду. в руках аптечка в пластиковом корпусе, пальцы едва справляются с её открытием и отдергивают клапаны вверх с щелчком громким напряженным. напротив – гришка, с разбитой щекой и опухшей губой, из стороны в сторону мотается и ладонями сжимает края стула деревянного. голова гудит и кругом идёт, мышцы ломит, но он особо не жалеет и из-под челки вьющейся и отросшей наблюдает за артёмом суетящимся, и уголки рта сами поднимаются, сопровождая колкой болью. гриша не устанет улыбаться, несмотря на ноющую челюсть, и гордиться за победу.        — а что я мог ещё сделать? — ляхов упаднически усмехается, сутулясь и локтем опираясь о спинку стула.       — как насчёт того, чтобы промолчать и пройти мимо? шатен глаза закатывает и терпит. терпит раны, горящие на коже, терпит типов, которые раскидываются пустыми словами, терпит недовольство артёма. зато унаследовал от отца мужской почёт, тягу к бандитизму и криминалу, а от матери красивые глаза и доброе сердце. и тёма совершенно не понимает, как они всё-таки из стадии ненависти перешли в то, что они имеют сейчас. он не до конца соображает, что значит вся эта забота вперемешку с колкими словами, мимолётные поцелуи в укромных местах и не очень-то и случайные прикосновения. но себе-то лгать не станет, что нравится происходящее, но грише не совсем нужно это знать.       — я так ненавижу, когда ты умничаешь, — ляхов наклоняется слегка, когда замечает, что никитин наконец-то рядом усаживается, — обязательно хуйню какую-то сморозишь, а я сижу и от стыда буквально сгораю. артём смеётся кратко и вату берёт, аккуратно смачивает перекисью. холодные пальцы оказываются на тёплой щеке и осторожно скользят по коже, обрабатывая ссадину. шатен поддаётся скулой под чужие касания, глаза довольно прикрывая. словно кот – такой же пушистый.       — я не виноват, что ты немного глуповат, гринь, — он рассматривает синяк под глазом, понимая, что завтра уже он будет самых разных оттенков, и выдыхает недовольно, — вот оно того стоило?

стоило. определённо.

грише приятно осознавать, что о нём кто-то заботится. даже не кто-то, а сам никитин. он не помнит, когда за него волновались после лет десяти, забыл это чувство важности, нужности кому-то. ляхов готов хоть ещё сотню таких ударов в лицо перетерпеть, лишь бы увидеть то самое искреннее переживание и заботу в глазах артёмовых и получить внимание, чтобы ощутить себя хоть где-то и кому-то нужным. ляхов молчит, ведь понимает, что ситуация до абсурда доходит, что мысли его совершенно неправильные и так не должно быть; и губы поджимает, вниз смотря. пальцы тонкие невольно начинает перебирать и старается ими же незаметно влагу с глаз убрать под видом касаний синяка под глазом, стараясь отвлечься от нахлынувших мыслей.       — я могу не отвечать?       — можешь. ляхов сглатывает шумно, когда губа наконец-то уже не так побаливает, щека уже не так горит, но глаза округляются, когда с носа кровь стекает, заставляя позвать тёму голосом дрожащим. никитин пугается. пугается не крови, пугается видеть шатена впервые таким. гриша всегда был предельно сильным, всегда был в настроении хорошем, никогда не показывал себя слабым. он хотел быть похожим на отца покойного, от чего всё время останавливали близкие. он не позволял себе, чтобы кто-то заметил его в не самом позитивном состоянии, ведь привык, что должен показывать свою самую лучшую сторону. в ладони салфетка оказывается мгновенно, вытирая с кожи медовой багровые линии и к носу прижимая. свободная же волос гришиных касается мягко, зарываясь и перебирая пряди ласково.       — я... я не хотел, — артём знает, что тот лжёт, — прости.       — за что? — пальцы соскальзывают к подбородку, придерживают аккуратно, сохраняя контакт глаз на уровне. глаза ляхова – словно лес, не потеряться в нем невозможно.       — за проблемы, тём, — шатен медленно накрывает чужую ладонь своей и пальцем гладит по костяшкам, после губами горячими их касается, — и за мой вид сейчас, я не должен был...       — замолчи, неужели ты не понимаешь, что я хочу видеть тебя настоящим, а не смотреть на то, как ты меняешь свои маски перед остальными, понимаешь? хочу видеть того гришу, который каждый раз рядом со мной улыбается, который может рассказать мне всё что угодно. от трагедии – до бытовых проблем. пожалуйста, будь со мной искренним. тебе тяжело – расскажи, ты счастлив – поведай мне об этом, хотя бы со мной будь живым. всё расплывается, кожу обжигают теперь не горячие касания, а дорожки влажные, оставляя после себя следы. гриша всхлипывает и опускает голову вниз, скрывая лицо волосами и ладонями.       — эй-эй, гринь, — никитин шепчет, приподнимаясь, и обхватывает чужие руки, большим пальцем обводя тонкие запястья, — я просто хочу, чтобы ты знал, что тебе не нужно лгать хотя бы самому себе. ты сильный даже сейчас. просто... не отталкивай меня, пожалуйста. я, правда, хочу видеть тебя настоящим перед собой. ляхов кусает щёки изнутри и не двигается пару минут, но позволяет никитину стянуть ладони с лица. артём лишь слабо улыбается и бережно руками скулы накрывает, слёзы с них стирая.       — вот видишь, твои эмоции не влияют на тебя, ты для меня остаёшься тем же самым, — и тянется к губам опухшим напротив, прикасаясь к ним еле ощутимо. ляхов мычит и ответно целует мягко-мягко, заставляя себя забыть обо всем произошедшем. отдаёт сигаретами вишнёвыми, парфюмом недорогим, привкусом металла. ляхов дышит тяжело, никитин считает его каждый вдох-выдох до тех пор, пока он не отрывается и обнимает за спину до жути тепло, носом в чужое плечо утыкаясь. артём шепчет на ушко слова сокровенные, которые говорит только ему, заставляя гришу улыбаться (чего он не видит, но нутром чувствует). господи, как бы никитин и ненавидел все выходки ляхова, но признаться сможет только себе, что без них уже жизни не видит.