Просвещение

Сенку - гений. Это было первым и последним, что замечали окружающие его люди. Конечно, с «изюминками»: словно маниакально одержимый учёный, отдыхать не умеет, без научной активности свихнётся и, возможно, запустит режим самоуничтожения. Гениальный псих. Его можно любить или ненавидеть, но он все равно будет козырным тузом или джокером. Хорошо, его даже считали решительным и смелым, но, так или иначе, лишь только проходились по поверхности, искренне считая ее глубиной. И так было ровно со всеми. С каждым, кому знать больше было просто нельзя. Асагири в каком-то смысле тоже гребаный гений. Менталист, и свихнётся, если не поймет, кого хочет. Ему ведь положено замечать больше, а они все зависели от Сенку-чана тогда. Не дать ему угаснуть. Поддерживать в нем жизнь, порой ценой собственного сна и спокойствия. Общаться фривольно, выглядеть заинтересованным. И ведь действительно официоз с Сенку казался чем-то неправильным, а то, что он делал, было интересно и странно. Вопросы, вопросы и нравилось то, как он отвечал. Мимика, жестикуляция, интонация, огонь в глазах - все. Это стало началом конца, запускалось медленно, и да, он бы мог все остановить, мог бы определенно. Он бы мог отдалиться, переступить через себя. Он знал, что было бы тяжело, верил, что получилось бы, но просто не захотел, или испугался (боли или за Сенку?) или… ещё причины? Или он правда просто не смог противостоять себе же… К нему тянуло. Изначально ведь Сенку, как и все, был просто предметом общего изучения. Разве что чуть-чуть интересней других. Разве что, да, полезней, нужней, и да, от него ведь зависела жизнь каждого из них, было страшно. Жизнь Гена помотала ещё до окаменения. Как жить теперь - вопрос, теперь это проблематичней, чем экзистенциальный кризис, каждый из них потерял свою жизнь и все они могли умереть через час или два или месяц… За Сенку нужно было следить и его было интересно понять. В конце концов, у переживших апокалипсис только они сами и остались. С их навыками, желаниями. Они - это они, а вокруг - кромешная тьма, гребаный каменный век. И менталист держался только на своих навыках. Не умей он того, что умел, он знал - здесь бы с ума сошёл и не избежать катастрофы. Он наблюдал за ним издалека, с каждым днём подкрадываясь все ближе, а разобраться с характером Сенку все равно как-то не получалось. Он почти психовал, стрессовал, что за годы в камне всему разучился, и теперь психологическая помощь нужна была бы ему самому, но стоило признать, что научник выделялся бы даже среди сотни современников, чего уж говорить про деревенских. И Ген все своё внимание сосредоточил на нем. И чем больше изучал, тем больше углублялся и подмечал детали, тем сильнее раскрывал Сенку, как хорошую загадку или великую тайну. И столько противоречий он не видел ещё ни в ком. Он никогда не находил на него даже близко похожих. Ловил себя на мысли, что ударился головой и Сенку просто напросто выдумал, но по нему можно было насобирать материал на ещё четверть, а то и треть книги. Он был его экспериментом. Был наблюдаемым. И чем больше времени они проводили вместе, тем сильнее он убеждался: Ишигами терять нельзя. Он чертов рубин, гребаный клад, терять его нельзя и, господи, это будет уже не неприятно - больно. Ген не привязывался. Но был уверен, что таких, как Сенку, больше никогда не найдёт, и это был не худший вариант, чтобы стать исключением. Он самый. Неплохой вариант для чувства влюбленности. Нарушение врачебной практики. Завуалированные сеансы психотерапии с влюбляющимся психологом, не собирающимся прекращать это. Сенку был прецедентом. И менталисту это жутко нравилось. Он всматривался в кроваво-красные глаза. На них он первее всего обратил внимание. С них началось это забавное изучение. Мимика. Он замечал малейшие изменения, видел некую нерешительность и, напротив, чрезмерную решительность в рисковые моменты. Крайнее самодовольство и такое же странное, неожиданно появляющиеся недовольство собой. Сенку, хоть и гений, все знать не мог, и периодически был собой крайне, но молчаливо недоволен. Иррационально? Да. Ген это видел. Ишигами - человек противоречие. Интересно и странно. В его глазах отражалось разочарование, когда что-то получалось не так, как он хотел или получалось слишком сложно, затратно или медленно. Он никогда не говорил об этом вслух, но менталисту и не нужны были слова, чтобы слышать. В глазах Ишигами читался ничем не прикрытый интерес, когда Ген рассказывал ему о чем-то, придумывал планы, делал выводы о людях. Крайнее отсутствие интереса, при разговоре с тем же Магмой. Его глаза сияли маниакальным, озабоченным блеском, когда работа протекала успешно. В его глазах выражались растерянность и удивление, когда он замечал, что Асагири смотрит слишком долго. – Болтолог?... Что-то не так? – Ген выходит из некого подобия транса. Просто рубиновые глаза слишком завораживают. Гипнотизируют. Ему неловко, но он мастерски скрывает это за лисьей улыбкой. Все маски давно доведены до идеала, и только ученому удаётся на время срывать их. – Ты не можешь знать все, Сенку-чан. – ..Что? – Ишигами удивленно замирает. – Никто не будет винить тебя в том, что жидкость вон в той пробирке слишком медленно поменяла цвет. И ты себя не вини. – Лукавая улыбка. Елейная интонация. Нереальная проницательность. Все как всегда. Сенку выходит из ступора. Пора бы привыкнуть, но его немного напрягает то, как много видит менталист. Он боится, что вся эта информация в итоге обернётся против него самого. Он ненавидит, что в принципе позволяет себе допускать такие мысли. – Это лакмус. – Медленно проговаривает он, потирая виски. – Простейшая реакция, но видимо щелочи недостаточно... Он должен был стать синим две минуты назад... – Но ведь сейчас он синий. – Но это не идеальная реакция. Две минуты в этом процессе могут отобрать четыре в следующем и так по нарастающей в алгебраической (пока что) прогрессии. – Но ведь и условия для проведения экспериментов не идеальные... – И это ужасно. – Шрамы от окаменения только украшают. Его глаза - кровавое море. Как бы не утонуть... Он подмечал малейшие движения сильных, исцарапанных рук. Кожа наверняка жесткая. Покрыта многочисленными ранами и ссадинами от грубой работы. Кое-где видны синие реки-жилы. Эти руки вечно заняты пробирками и чертежами. И их почему-то очень хочется коснуться. Сенку несильно жестикулирует, разговаривая, но делает это неосознанно медленнее, чем обычно, когда он не в настроении. Ему никогда не мешали пряди, падающие на лицо, но когда он был насторожен и недоволен, невольно начинал прокручивать их вокруг пальцев. Медленно, почти осторожно. Как в случаях, когда чего-то очень хочется, но заполучить просто нельзя. Неприятно. Иногда он хрустит костяшками пальцев. Это значит, он очень увлечён работой. Когда Сенку заинтересован, часто скрещивает руки на груди. Рассказывая о чем-то, привычно упирает их в бока. Как, например, когда он говорил о новом плане - плане по созданию космической еды. – Сенку-чааан? Какие темные думы омрачают твою светлую гоолову? – Ишигами удивлён, но уже не так, как раньше. Елейная интонация заставляет улыбнуться. Кровавого цвета глаза встречаются с лисьими морскими, пальцы отпускают непослушную прядь. – Не говори, как в рекламе таблеток от головной боли, болтолог, прошу тебя. – Вот уж не думал, что я разговариваю так же навязчиво и неприятно. – Наигранно обиделся. Такой котёнок... Ишигами усмехнулся, неохотно возвращая взгляд к чертежам. – Не выворачивай мои слова. И хватит отлынивать от работы, лучше иди сюда и помоги мне. – Ген послушно плетётся к столу, с недовольным выражением лица, но не перечит. На самом деле, это тот ещё фарс. Быть ближе хочется. И Ген ловит себя на мысли, что раньше так не было. Что так не должно быть. Красивые, худые, но такие сильные руки совсем рядом. Костлявые пальцы длинные и эстетичные. Пробирки перемещаются в лапки Асагири. Он вслушивается в немного грубый, но такой приятный голос. Ловит малейшие изменения в интонации. Подмечает все детали. Боится, что может упустить нечто важное. Ишигами говорит нехотя, когда работает. Просто он сосредоточен. Зато с великой охотой отвечает на вопросы деревенских. Ему нравится их заинтересованность. Нравится, что он может кого-то чему-то научить. Ему это льстит. Он немного растягивает слова, когда в настроении. Ген невольно замечает, насколько приятно слушать этого всезнайку. Его голос успокаивает. И даже не важно, про что он говорит. Не важно, обсуждает компьютерные игры и изжившие себя компакт-диски или читает лекции про очередную химическую реакцию. Его просто хочется слушать. Хочется видеть. Быть рядом. Когда ему плохо, его голос звучит немного тише, реплики становятся короче. Впрочем, никто кроме Гена не узнает об этом. Его наблюдения - его маленький секрет. – Не сиди без дела. Подай пробирку, менталист. – Ты часто не в настроении в последнее время... – Он подаёт стеклянный сосуд. Их пальцы соприкасаются всего на секунду, пуская ворох мурашек под кожей. Взгляды встречаются. – Ты за всеми следишь так пристально? – За всеми, кто вызывает интерес. – Нужно было увернуться от прямого ответа. Желательно было вообще развернуться и убежать прочь, потому что рубиновые глаза слишком близко, непослушные пряди слишком привлекательно падают на лицо, чуть вьются. Сенку вообще одно большое слишком. Пару шагов назад и взгляд опущен на чертёж. Бумага, на которой каждый штрих выучен наизусть. Он прячет взгляд. Он прячет разочарование. Но Ген улавливает любые изменения в поведении. И стоит больших усилий не сжать в объятиях, в попытке успокоить. Ишигами терпеть не может прикосновения. – И многие у тебя вызывают интерес? – Безразлично. Сухо. Уставши. Попытка провести лжеца ложью. Лицемера лицемерием. У научника не получается скрыть тонну грусти во взгляде. И Ген цепляется за неё, не упускает, тщетно анализирует, ищет причину. Но мысли путаются, потому что Сенку чересчур красивый. Забывается. – Ты... – И замирает, словно статуя. Каменеет учёный напротив. До Гена не сразу доходит, что он сказал, и что сказал он это вслух и сердце лезет к горлу, органы словно скручивает. Он мог бы вывернуться, додумать, договорить… Но он никогда не хотел врать Сенку. Молчание провисало мерзко. Пугало. Страшнее всего - всегда - услышать ответ. – Что ты сказал? – Менталист слабеет, дышать становится до жути трудно, а контролировать себя получается перед кем угодно, но не перед ним. Невероятный, непонятный, но отчетливый страх неприятно, липко, мерзко обволакивает все внутри. Сенку думает, ему послышалось. Боится, что ему послышалось. И нужно было, чтобы болтолог повторил это опять, чтобы слух его не подводил, чтобы все оказалось правдой. Просто все это время было больно видеть его рядом, но так далеко одновременно. Просто Ген постоянно отвлекал своим присутствием, но отсутствием отвлекал ещё больше. Убивал безразличием, отравлял все внутри. Морские глаза бегают по лаборатории, в неосознанном желании найти защиту, увернуться от боли, от насмешек, от правды. И он слишком поражён своими же словами, но все ещё не может позволить себе начать отшучиваться, свести все на «нет». Пусть будет так. Пусть знает. Давно пора, чувствовать это дальше просто невозможно. И грудь заливает лавой, он понимает, каким будет ответ любимого человека, воображение воспроизводит безразличную, немного раздражённую интонацию, типичные фразы, банальные слова. Этот парень женат на Науке, но Гену слишком больно любить его, чтобы продолжать молчать и он готов к ещё большей боли, пока есть хоть малая надежда на избавление. Апокалипсису давно пора было случиться. Концу света быть. – Извини. – Он все сказал, Ишигами не глупый, поймёт, но больше никаких шуток. Больше никакого театра. Быстро развернуться и убежать. Бежать, бежать отсюда прежде, чем ледяная интонация провозгласит всему миру давно известный ответ, и он уверенно шагает к выходу, когда чувствует, как кожу обжигает прикосновением. Чужая ладонь сжимает его запястье. Боль царапает изнутри. Неловко. Страшно. А руки шершавые, кожа грубая от работы. Так и думал. Так и представлял. Его тянут на себя, заставляя развернуться. Встречаться со взглядом любимого человека - ошибка. Сердце вновь падает, объявляя фестиваль всех возможных и существующих чувств. Они стоят слишком близко. Опять. – Менталист... – Хотелось попросить повторить, слова нужны были сильнее, чем воздух. Нерационально, но логика давно отошла на задний план. Отходила всегда, когда рядом оказывался Асагири. – Только ты, Сенку-чан. Напряженная тишина рушится. Когда чужие губы накрывают губы менталиста. Он чувствует, как тепло мёдом разливается по всему телу, заливая собой боль, застилая сомнения. Медленно, Сенку как панацея. Не остаётся мыслей: пустая голова, как после алкоголя. Коктейль из эмоций. Дыхание перекрывает, чувств внутри слишком много. Чужая ладонь отпускает запястье. Рука в руке. Длинные пальцы зарываются в волосы, сжимают. Асагири тонет все сильнее, ещё немного и он больше не сможет стоять на ногах. Понемногу отвечает на поцелуй, несильно, теряясь. Ладонь легко ложится на шею Сенку. Призрачное касание. Он словно боится оттолкнуть, спугнуть. Боится, что Ишигами одумается и прекратит это безумие. И Сенку отстраняется. Просто воздуха не хватает. И Гену это чертовски не нравится. Сердце все ещё делает кульбиты и крутит сальто. Ему кажется, научник слышит, как оно бьется. Ему кажется, ещё немного и оно просто выскочит из груди. – Так вот почему ты из лаборатории почти не выходишь... – Ген прячет взгляд в надежде спастись. Не выходит. Маски слетают, разбиваются вдребезги о чужие слова. Он снова обретает способность дышать. – Так вот почему ты носил траур, когда я был рядом. – Холодная ладонь ложится на щеку. Сенку пальцем проводит по красивому шраму вниз. К прикосновению хочется прильнуть. Асагири все больше напоминает кота. Смотрит своими глубокими синими глазами в чужие. Если кто-нибудь сейчас зайдёт, он просто убьёт его. – Ты опять отвлёк меня от работы, менталист... – Сожалеешь? – Нисколько. – И только тихие фразы прерывают их тишину. Тишину тёплую, обволакивающую. И менталист увлекает в новый поцелуй, сразу углубляет его. Проводит языком по дёснам, не сильно царапает шею, чувствует, как чужая ладонь ложится на талию, притягивая ещё ближе. Так, словно Сенку боится, что Ген просто исчезнет. Языки переплетаются, поцелуй с привкусом колы. Впервые не важно как и почему. Ничто кроме них сейчас не имеет значения. Это чувства, да, странно и не доказано, да, отвлекают, но ему мало и с этим невозможно мириться. И ему чертовски нравится испытывать это на себе. Нравится сжимать в объятиях столь желанного человека, нравится чувствовать его рядом, и пусть отныне Ген будет мешать втрое чаще, чем раньше, он понимает, что готов позволить это только ему одному. И он будет целовать своего лиса, лишь бы не дать ему забыть, что он важен и нужен как воздух. Больше не придётся прятать глаза и наматывать пряди на палец, подавляя желание подойти и впиться губами в чужие, отныне не нужно будет молчать, когда захочется, чтобы Ген был ближе, у менталиста больше нет причин уходить, цепляя сотую маску. И болтолог искренне счастлив. Ему больше не страшно. То, что раньше съедало изнутри, выжигало душу кислотой, теперь - благословение. И чувства больше не кажутся пугающими и неправильными. Теперь все так, как должно быть. Потому что Сенку никогда не был для него «просто учёным», и правда в том, что на него менталист не задумываясь променял бы всю чёртову каменную вселенную. Ишигами был светом. И Ген видел все его недостатки, подмечал все особенности и ценил все до мельчайших деталей. Любовь, в которой ничего не нужно менять. Любовь, начинавшаяся с наблюдения.