Судья

Треск походил на звук ломающихся костей, но ломались всего лишь стыки шарниров. Кукольное тело застыло в паутине собственных нитей в неестественной позе, являя собой довольно печальное зрелище. Если не жуткое: его лицо все еще казалось поразительно живым, или, скорее, поразительно мертвым. Но умирают лишь люди, судьям не известна смерть. Мизуки вспоминала день, когда Юкито впервые проснулся. Переливы раухтопазов в витражном узоре кофейной акварелью: смотрели они пусто, как смотрят все куклы, как и положено беспристрастному судье. Тогда она решила, что эксперимент провалился. Сейчас жалела, что это было не так, подставляя ладони под дождь из мельчайших осколков разбитой мозаики, для создания которой был использован не один десяток душ, от каждой по фрагменту, и все только для того, чтобы узреть выражение боли в глазах своего творения за миг до того, как нити выбили шейный шарнир из разъема, оставляя голову безвольно свеситься вниз. «Брак, — был вынесен вердикт свыше. — Эта кукла не может быть судьей». — Но подумайте только, ведь он понимает людей, как никто другой, он — и единственно такой, как он, — должен выносить приговор. Сколько ошибок совершается из-за неспособности понять мотивы подсудимых. Речь идет о смерти, люди заслуживают понимания, какими бы они ни были. «Правило Третье. Судьям чужды всякие эмоции, ибо они всего лишь куклы». Есть ли у кукол такое место, как это, куда они могли бы попасть после смерти? Выносят ли куклам приговор люди? Собирая картину из разноцветных стекол, Мизуки пыталась найти ответ. Ее «дитя» не было идеальным, Юкито не раз ошибался, прежде чем взгляд в разводах калейдоскопа не наполнился пониманием, прежде чем решения не стали более осмысленными, а эмоции более живыми. Встречая гостей, он научился улыбке, мягко и едва уловимо приподнимавшей вверх уголки тонких искусственных губ. — Добро пожаловать в бар Квиндеким. Этими же словами он приветствовал свою создательницу, готовил один из ее любимых коктейлей со сноровкой профессионала и легкой кошачьей ленцой и даже научился перечить. Мизуки злилась недолго, наблюдая после с первого ряда балкона за игрой, которой дирижировал подопечный. Окруженная одетыми в самые разношерстные наряды манекенами, она изредка ловила себя на первых нотках тревожной мысли. Бывали приговоры, которые сложно было выносить. Бывали люди, к которым незримо судья привязывался. Их призраки и заполонили огромное помещение бара в виде бездушных игрушек хозяина. — Ты в тайне от меня переписываешь правила, Мизуки? Кукла с человеческой душой — как тебе пришло такое в голову? Звездное небо рассыпалось перед ней и перевернулось, но дрожь в пальцах не помешала твердо удерживать кий, отправляя Луну в полет к Юпитеру, в свою очередь задевшему Сатурн¹, чтобы оба в следующий момент отправились в лузы по краям узкого бортика игрального стола. — Дайте ему шанс, Анго. Нам давно следовало бы изменить процесс судейства. В тот момент, забирая следующий ход, она чувствовала себя победительницей и не верила скептическому строгому взгляду за стеклами круглых очков. — Он сломается однажды, вот увидишь. Механизм лифта приглушенно громыхал довольно продолжительное время. Самый нижний этаж, склад использованных кукольных тел, кладбище пустых оболочек. Где-то среди них была и ее сломанная кукла. Где-то в глубине Мизуки поселился, видимо, тот самый Пигмалион, желавший вновь оживить свою Галатею. Совершить осознанно ту же ошибку, выкладывая еще более красивый узор из людских судеб на дне пустующей груди. Впредь она будет внимательнее, впредь она не допустит такого исхода. Она станет следить за каждой игрой, контролировать каждый приговор. И насколько это возможно, предотвратит фатальные ошибки, чтобы печальная история не повторилась вновь. Перед глазами до сих пор стояли четкие контуры длинных изящных пальцев, натягивающих собственные нити до предела. Возможно ли, что осколок чьей-то души нес в себе настолько разрушительное чувство непринятия поражения? Так, редко, но бывает, и человек помнит о том, что умер. Его непросто осудить, ведь игра на «жизнь» теряет всякий смысл. Тот человек помнил, тот человек знал, что ему нужно делать. По его вине погибли многие, но на руках его не застыло и единой капли крови. Чем дольше он был рядом с Юкито, тем больше это походило на войну, и проигрывал в этой войне отнюдь не подсудимый. Но так не могло продолжаться вечно. Приговор был вынесен, судья был несогласен с ним, и это бессилие — Мизуки не хотела признавать правоту Анго, но слово само просилось на ум, — это бессилие его сломало. Ныряя снова в глубину прохладных витражей, было до странного больно осознавать: она опять выводит его на путь страданий. И собственные убеждения о правильном суде вдруг начали казаться абсурдом в сравнении с этим. — Опять ты. Она неловко засмеялась в ответ, скрывая за беззаботностью горечь. Конечно, его характер не мог остаться прежним, она столько новых эмоций вложила в это шарнирное тело, выбирая на интуиции самые таинственные и непостижимые. Коробка с сюрпризом, ящик Пандоры, человеческая душа — хотела бы она спросить у него, каково это быть живым. — Надеюсь, ты не тронула моих гостей. — Они все ждут тебя на своих местах. — Он однажды вернется. Тогда мы сыграем один на один, и я не проиграю. Этого она и боялась, но уже ничего нельзя было сделать. Тот человек однажды снова появится в баре, отчего-то Мизуки была уверена, что именно в этом. Он будет выглядеть иначе, говорить иначе и даже нрав его будет иным, но Юкито его узнает в любой личине. И война будет возобновлена. — Скажи, что ты чувствуешь? Вопрос, заданный в спину, потому что смотреть ему в глаза с каждым разом казалось все невыносимей. Но ответ обдал странной волной тепла и облегчения, которую сложно было объяснить, как и собственную глупую растроганную улыбку. — Ответственность. За каждого из них.