Найди всех друзей

      — Ха-ха, Ёжик! Давай ещё одну!       — Крош… может, не надо?       — Давай-давай, да чтоб потяжелее!       На этот день Крош и Ёжик нашли себе очередное увлекательное занятие: жонглирование. Дабы обострить ощущения, ушастый кривляка решил делать это на спинке высокого стула, стоящего на обшарпанной полусгнившей скамейке. Кидаемые вверх вещи почти долетали до потолка Крошиной комнаты.       Ёжик вздохнул и принялся подбирать ещё что-то в дополнение к игрушечному паровозику, спасательному кругу, детской лейке и украденному накануне у Нюши плюшевому Тузе. Через несколько секунд к ним добавился маленький металлический рупор.       — Оп-ля! Так, другое дело!       С тревогой в сердце Ёжик наблюдал за поглощённым азартом Крошом. Предметы вокруг его шарообразной наружности складывались в широкое кольцо.       — Ха-ха-ах! – Крош не переставал восхищаться своей ловкости и желал её поднапрячь. – Ёжик, утюг давай!       — С ума сошёл? – не выдержал Ёжик. – Хватит! Остановись!       — Давай утюг, Ёжик! Я в ударе!       Крош совсем не выглядел уставшим. Мордочка сверкала улыбкой во все четыре зуба, глаза горели огнём, лапы двигались свободно и легко. Ёжик, всего-то наблюдавший за этим, напротив, сжался, будто загнанный в угол зверёк. Он и в этот раз решил послушаться ушастого товарища и бросить ему утюг. С глубочайшим страхом во взгляде он наблюдал, как друг подхватил его и радостно воскликнул:       — О да! Ха-ха! Отлично!       Но с шестым предметом жонглёр продержался недолго. Переоценивший свои силы Крош почувствовал в лапах боль, стул под ним закачался, сам он отрывисто заойкал, пытаясь сдержать равновесие.       — Крош!!! – заорал во всё горло Ёжик, завидя неконтролируемое шатание стула и скамейки под ним. Кролик сам закричал под аккомпанемент треснувших ножек, когда нога соскользнула со спинки стула. Ушастый грохнулся округлой спиной об угол кровати и потерял сознание.

***

      — О-ох…       Крош очнулся с сильной головной болью в собственной комнате - пустой, тёмной и почему-то перевёрнутой с ног на голову.       «Что за?... – пронеслось в мыслях кролика, когда он осознал, что лапы за спиной связаны, а сам он висит на длинном канате. До его ушей доходил тёплый пар, слышалось странное бурление. Глянув вниз, он увидел под собой большую кастрюлю с кипятком. – Что это за шутки, ёлки-иголки?!».       Верёвка, на которой был подвешен Крош, хоть и выглядела прочной, но держалась на мелком ржавом крючке. Кролик понял, что рано или поздно упадёт в эту кастрюлю и станет супом, поэтому начал изо всех сил раскачиваться.       — У-ух… – проговаривал Крош со скрежещущим кряхтением. – Давай… Давай… Ток бы не свариться!... У-ух…       Долго мотаться не пришлось: уже на четвёртом, довольно-таки слабом раскачивании крючок оторвался от дощатого потолка, и Крош упал на пол всего в полметре от кастрюли. Путы на руках тоже быстро ослабли и дали им выскользнуть. Вместе с ними освободились и ноги.       Кролик встал, затушил обложенный камнями костерок под кастрюлей и злобно произнёс:       — Ах, ёлки-иголки! Точно чья-то шутка. Наверняка Нюша устроила, – тут же Крош вспомнил о Ёжике, и в его голос пробрались нотки беспокойства. – Вот чёрт, а где Ёжик?       Крош вышел на балкон, откуда открывался вид на домик друга. Несмотря на темноту глубокой ночи, были заметны разбитые окна и настежь распахнутая дверца. «Ёжик! – мысленно крикнул товарищ. – Я иду к тебе!».       Прытким заячьим скоком Крош добрался - нет, долетел до соседнего жилища.       — Ёжик, ты тут?! – тревожно спросил Крош у мрачного и тихого пространства внутри домика.       Кролик осторожно вошёл в него, выставив вперёд кулаки, и увидел жуткий бардак. Все горшки с кактусами разбиты, картины со стен попадали на пол, подушка с одеялом разодраны в клочья - всё везде было устлано осколками и обломками. И ни одной живой души.       — Ёлки-иголки! Что тут произошло?!       Крошу стало страшно. В голову подкрались сомнения в том, что это могла совершить Нюша или кто-либо ещё из местных смешариков. Тяжело представить, что за чужаки могли прийти в Долину и "шутки ради" подвесить его над кипятком. Ещё труднее думать о том, что случилось в доме Ёжика.       Вдруг Крош в кавардаке на полу заметил фантик, на котором большими буквами было что-то накарябано. Он поднял её и с трудом прочитал: «Найди всех друзей».       — А-агх… Пин! – кролик вспомнил о другом своём соседе и поспешил к нему.       Огромными прыжками Крош обогнул залив и завидел издали домик Пина. Там, в отличие от жилища Ёжика, не стояло мёртвой тишины: из гаража доносились глухие звуки.       Выдохшийся кролик остановился в десяти метрах от него и прислушался. «Какие-то стуки… – подумалось ему, – и бубнёж…». Замедлив дыхание, Крош подкрался к приоткрытой двери гаража и, спрятав за спиной уши, заглянул.       Внутри тускло горел свет, но никого не было видно. Удары доносились из мерно гудевшего холодильника, обмотанного цепью. Вместе с ними оттуда сдавленно доносился скрипучий голос: «Па-ма-гите! Откройте! Айнфрирхен!».       — Пин? – шепнул про себя Крош. С опаской он вошёл и осмотрелся.       Свет от лампочек хоть и был блеклым, но падал во все углы захламлённого гаража. Стало вскоре понятно, что никого здесь нет, кроме запертого в холодильнике пленника.       Кролик открыл замок лежавшим рядом ключом, снял цепь и отпёр дверцу. Пин с коротким хриплым выкриком вывалился оттуда. Вместе с ним повеяло ледяным воздухом - таким, какого не бывает в Долине даже в зиму.       — О-ох! Данкешон, майн фрунд! – сипло выдавил освобождённый Пин. – Я выдерживать многие низкие температуры, но такое - найн! Ниже сотни мигом ледышка становлюсь.       Крош затрясся от такого ужасного холода и спросил у Пина:       — Бррр… а к-к… как т-т-ты с-здесь… ок-к… казался…?       — А я и не знайт, Крош! Я себе мирно спать-спать при нормальных фунфцих градус, и тут - бац! Чую, холоднее стало. Пытаюсь дверца отпереть, а она – найн! Стучу, кричу, зову на помощь хоть няня железная. И так полчаса мёрзнуть, пока ты не дал мне фрайхайт.       — У-ух-к… – Крош всё стучал зубами. – Меня т-т… тоже кто-то п-пр-п… привязал к к-канату и пд-пт… подвесил над-т к-к… кипятк-ком.       — Да ну! Не шутишь?       — Н-н… нет. Ещё ёй-й… Ёжик п-п… пропал, а в доме у н-него р-рз… разгром.       — О майн Гот, Крош! Это странно, очень-очень странно. А что у других?       — Я… я не знаю, Пин! Я п-п… после Ёжика к ть… тебе пришёл. Я т-т… там фантик наш-ш… шёл, а там найди вс-сех д-т-др… друзей напь… п-писано.       — Шайссе! Надо к другим спешить, а то может быть уже капут!       Крош и Пин покинули гараж и побежали по пляжу к тропе, ведущей к дому Совуньи. Следуя через небольшой лесочек, они вдруг услышали непонятный звук, похожий на храп. Оба синхронно посмотрели в его сторону - на большой вяз справа от тропинки.       — Совунья! – вскрикнули оба.       Та была по рукам привязана к длинной ветке дерева. Крылышки её держались вдоль, отчего походила на распятую. Видимо, Совунья до прихода Кроша с Пином проснуться не успела.       — Совунья!!! – взревели оба.       — К-гха… А-а? Что?... – сонно пробормотала она.       — Совунья! – повторил Пин, пока Крош подбегал к вязу. – Ты как там? Мы сейчас тебя спустим.       — О-ох… – она постепенно приходила в себя. – Ух! Вот уж куда забраться умудрилась.       Пин и Крош удивились, не различив в её голосе паники или хотя бы изумления. Совунья осмотрелась и задала обоим вопрос:       — Мальчики, а от чего вы не в постелях? Знаете, какие последствия влечёт за собой бессонница? Лечиться надо, а не шастать где попало!       Пин слегка растерялся от уверенно строгого голоса старушки-птицы, будто она находится в своём уютном укрылище, а не висит на дереве в прохладную ночь.       — Совунья, как ты там очутиться?       — Ой, да ничего удивительного! Меня лунатизм в молодости настигал - где только не оказывалась. Хё-хё! Потому микстуры надо больше принимать.       Крош в это время аккуратно взбирался по многолетнему вязу, вполголоса приговаривая: «Ёлки-иголки, ну почему я не макакой родился?...». Пин же стоял внизу и продолжал общаться с Совуньей:       — В сегодняшний нахт много странного произойти. Меня кто-то в старом холодильнике запереть и давай морозить! Кроша кто-то связывать и над кипятком подвешивать! Но самое странное - Ёжик исчез, а домик его капут!       Совунья наконец проявила беспокойство.       — Что-что, Пин? Ёжик пропал? В такую-то ночку простуду подхватит, а там… осложнения! Ой-ё-ёй, Крош, – она повернулась к стволу, – быстрее отвязывай!       — Я стараюсь, стараюсь!       Крош медленно перелез со ствола на ветку и пополз к Совунье, как ленивец.       — Одно крылышко отвяжи, второе я сама.       Кряхтя и скалясь от волнения, кролик добрался до верёвки и кое-как ослабил узел.       — Отлично, Крош!       Правая конечность Совуньи выскользнула, словно намыленная, и направилась к левой. Через пять секунд старушка с выкриком «оп-ля!» успешно приземлилась на ноги. Вслед за ней с ветки спрыгнул и Крош.       — Мальчики, за мной! – и все втроём понеслись дальше, к домику Совуньи.       Холм, на котором величаво возвышался домик-дуб, был достигнут быстро. «Ждите здесь» – приказала Совунья Пину и Крошу. Она, что-то ворча, ворвалась в жилище. Тут же внутри всё застучало, заревело, загрохотало. Парни молча стояли у лестницы и ждали хозяйку.       Внезапно всё стихло. Совунья, нагрузив физиономию угрожающим взглядом, вышла вместе с какими-то предметами в крылышках.       — Мальчики, не совестно ли вам? Говорите, что в Долине странности происходят, а сами без оружия мотаетесь. А ну, держите, что старушка даёт!       Совунья спустилась и вручила Пину хоккейную клюшку, а Крошу – биту для игры в лапту. Оба принялись увлечённо рассматривать свои орудия.       — О майн Гот, гут гемахт!       — Вау, такая гладкая!       Сама хозяйка обошлась большой скалкой.       — Я вам не на потрогать их дала, а друзей выручить, – сурово отчеканила Совунья, – так что прекращаем разливаться в похвалах и идём к Барашу.       И все трое направились к нему.       Прибежав на холм, с которого открывался вид на каменный дом поэта, вся команда впала в недоумение.       — О майн Гот. Вас ист дас? – прохрипел Пин.       — Ёлки-иголки, что это ещё за штуковина? – недоумённо спросил Крош, будто кто-то знал.       Бараш стоял вплотную к дереву недалеко от своего дома; на глазах повязка. Напротив поэта находилась странная конструкция, похожая на штатив. Венчалась она серебристой продолговатой палкой, направленной на дерево.       — Чего встали? – прервала ступор Совунья. – Барашу опасность грозит, а вы полюбоваться решили? Пошли, бесстыжие!       С приближением к дому команда различила непонятные фразы: …Я был в искусстве корифеем, Бездарности ужасный бич, Но вот сумел меня настичь Искусный враг, злодей злодеев! И вот стою я истуканом, Пута́ми крепкими стеснённый И взглядом чутким обделённый, Кончины жду своей бесславной!       — Бараш! – возопил скачущий кролик.       — Крош, не спеши! – выкрикнул бегущий сзади Пин, заметивший, что от конструкции к дереву идёт подозрительная леска.       Поэт, узнав знакомые голоса, заблеял новыми строками: Но вот, друзья примчались на подмогу!... Иль чтоб схватить меня за ногу, В могилу тёмную стащить Безжизненное тело? Тогда совсем другое дело - Бегите лучше во всю прыть!...       — Крош! Сто-о-ой!!! – протяжно заревел Пин.       Подействовало. Бездумно рвущийся на выручку ушастик остановился в трёх шагах от лески. Подбежал Пин и, выдыхаясь, сказал:       — Я-гх... разберусь с этой... штуковина, а ты постой... рядом с-с... Барашем. Струнку эту не задень!...       Поэт же всё блеял и блеял свою поэму: …Не дамся я предательским рукам! Землёй сырою не укрыть Несчастный дух мой вам! Да будет вам известно, люди, Что грозным сим орудьем Не убивается душа…       Пока Бараш мёдом поэзии заедался, его товарищи занимались делом: Пин копошился с конструкцией, подоспевшая Совунья помогала, а Крош старался вразумить рогатого пленника, перекрикивая его эпичный опус.       — Бараш, уймись! Мы помочь пришли. Как ты здесь оказался?       Но мысли барана из одного русла в другое не перетекали. …Лишь труп мой жалкий попадёт В звериный плотоядный гнёт, А, оболо́ка тёмные кроша, Уйдёт на небо неспеша Моя душа! Душа бунтарского поэта!       На секунду Бараш замолк и замер - затишье перед бурей. Затем он завозился в ограниченных своих пределах и завизжал:       — Я зако-о-ончил! Освободите, демоны, дайте записать! Дайте записа-а-ать мою посмертную оду!       — Бараш, ёлки-иголки, прекрати! – крикнул паникующий Крош, смотря на трясущуюся леску. – Сейчас же!...       Хлопнул выстрел. Вмиг Крош отпрыгнул и закрыл глаза ушами.       Тишина. Лишь эхо от грохота удаляется за холмы.

…

      — Крош! – донёсся иноземный акцент. – Всё готово. Дай Барашу фрайхайт.       Трусливый кролик отпустил уши и огляделся. Поэт вроде жив-здоров; тот сам на миг замер, когда услышал громыхнувший хлопок, но затем вновь задрыгался и закричал: «Дайте свободу, га-а-ады, не напугаете! Оду записать надо!...». Крош перевёл взгляд на Пина с Совуньей, стоявших возле штатива. Дымившаяся серебряная палка на её вершине была направлена вверх - на крону дерева, а не на ствол.       — Хорошо, что успели фиксацию снять и кверху нацелить… – облегчённо сказала Совунья.       — Йа-а-а… – выдавил Пин, утирая со лба не пойми откуда взявшийся пот.       Остолбеневший кролик робко задвигался, будто после заморозки, и подошёл к поэту, который без устали вопил: «Освободите, сукины дети, пока всё помню!...». Крош развязал Бараша, и тот, только почувствовав «расширение свобод», стянул повязку и на полной скорости бросился к дому. Верёвки чуть не понеслись за ним.       Совунья хмыкнула.       — Кхм, грубиян! Мог бы взглянуть на нас - хоть малейшая, но благодарность.       — Главное, что живь, – бодро произнёс Пин, – а ди этикетё ещё успеем привить!       — Давайте зайдём, – прервал великовозрастные занудства Крош.       Все трое вошли в жилище. Бараш тем временем стоял у кровати и, несмотря на царившую темень, исписывал помятую бумагу, шепча: «Бэ-ба-бэ-бэ, бэ-бэ-баа – не-на-не-не, на-на-наа!...».       — Бараш… – пытались к нему по очереди обратиться то Крош, то Пин, то Совунья. Но творец, когда создаёт, выпадает из внешнего мира. Бесталанная чернь прекращает существование в его горящих глазах, и та вынуждена ожидать завершения готовки нового мирового шедевра.       — Наконе-е-ец-то! – торжественно заблеял Бараш, обратив взор в потолок. – "Посмертная ода бунтарского поэта" есть пик моей творческой энергии, вершина всего-о-о искусства в принципе! Я всю жизнь стремился к этому моменту, но лишь на пороге смерти я высек в граните веков имя своё! – ликующий демиург опустил взгляд на "быдло". – Всё, друзья. Ведите на плаху! – и застыл в драматической позе.       Те ещё немного простояли в ступоре.       — Эм, Бараш, – начал Крош, – как ты там оказался?       — А мне-то почём знать? – с возмущением вопросил поэт. – Не вы ли случаем меня в таком положении оставили потехи ради?       — Нет, – сухо ответила Совунья. – Ты не помнишь, что произошло?       — Что-что… Гостил я себе спокойно в царстве Морфея, как вдруг пробуждаюсь и замечаю, что в глазах темно, а спина прислонена к чему-то шершавому. Понимаю, что на глазах повязка, а привязан я к дереву. Тут я думаю: всё, конец! Классическая драматическая смерть! – Бараш вновь принял трагическую позу. Слушатели лишь повели глазами и еле слышно вздохнули. – Стою и жду исполнения приговора, как вдруг мне сами собой в голову пришли эти гениальные строки! – он ударил копытом об лист. – Стал их проговаривать, дабы устыдить неизвестных палачей. Всё говорю их, говорю, а они и не думают кончаться. И я осознаю: смерть - это есть муза моя. Она - тот самый рог изобилия, что будет поить мои златые уста сладким вином вдохновения!...       — А потом пришли мы и спасли тебя от этой штуковины, – произнёс Крош с каменной мордой, стремясь оборвать поднадоевшую речь творца.       — Это пистолет, невежа! – опять раздражённо заблеял Бараш. – Реплика того самого, из которого убили Тушкина - величайшего поэта в истории и моего главного духовного учителя.       — Так, прекращаем перепалку, – встряла Совунья с суровым приказанием, погрозив обоим спорщикам скалкой.       — Бараш, слушай, – начал Пин, – в Долине что-то странное происходить. Меня кто-то в холодильнике запереть, Кроша над кипятком подвесить, а Совунью - на дереве. А ещё Ёжик пропал и домик его капут.       Поэт лишь состроил удивлённую мордочку. Крош, зная, на что следует давить, добавил:       — А ещё с Нюшей тоже могло что-то случиться.       Бараш сиюсекундно взбаламутился.       — Чего-чего? С Нюшей? Что ж вы стоите?! - и тут Бараш птицей вылетел из дома и, издав истошное "За мно-о-о-о-ой!", помчался по всхолмленной тропе.       Друзья поспешили за ним, но так и не сумели догнать до самого жилища Нюши. Когда истощившаяся троица прибыла к месту назначения, волнующийся поэт уже ворвался в дом, едва не выломав дверь.       — Быстро же он… – удивился шустрости рогатого товарища Крош. На секунду в его мордочке даже мелькнул гнилец зависти.       — Нюша!!! – резко раздался бараний выкрик. Одновременно с ним из дома по всей округе разнеслись высокие девичьи вопли. И тотчас оборвались.       — О Боже! – испуганно отрезала Совунья и, обогнав молодых Кроша и Пина, вбежала в жилище.       Картина предстала жуткая и вместе с этим странная.       Нюша сидела в кресле. Над ней нависало устройство высотой с комнату - какой-то самодельный кран. На конце его стрелы, прямо над девушкой, вверх тормашками торчало объёмное ведро. Всё содержимое вывалилось в рот Нюши, фиксированный крюками от вешалки.       Это были конфеты. Её рот был засыпан целым сугробом сладостей, отчего та могла лишь беспомощно мычать.       — Ах, ах… Сейчас! Сейчас!... – Бараш суетливо бегал вокруг подруги, пытаясь развязать. Не сразу он понял, что Нюшу держали не верёвки и не ремни, а огромные металлические скобы на замках.       — Бараш, – крикнула Совунья, – вынь эту гадость из её рта!       Поэт, весь дрожа и неровно дыша, послушался старушечьего голоса и аккуратно выгреб конфеты. Нюша пару раз откашлялась, но говорить не могла: крюки не давали рту закрыться.       — Бараш, не торопись! – подоспел Пин. Тот подошёл к креслу и принялся осматривать замки на скобах.       — Принеси ножницы, – нервно обратился Бараш к прибывшему Крошу, – да поживее! Кролик стремглав понёсся на кухню и так же быстро возвратился с большим ножом, измазанным засохшей глазурью от торта.       — Ножа хватит?       — Неважно, неси давай! – выпалил Бараш и тут же, смягчив голос, обратился к стонущей подруге. – Всё хорошо, Нюша, сейчас освободим!       Как только Крош вышел с кухни, туда бросилась Совунья. И дом сотрясся от оглушительных громыханий посудой.       — Режь их! Осторожно!       Бараш указал Крошу на бечёвки, к которым крепились крючки. Другим концом верёвочки держались за перекладины спинки стула, облегая тело Нюши. Кролик, побоявшись её поранить, стал резать узлы сзади.       Тем временем Пин прекратил оценивать замки. «Ага!» – произнёс он и поспешил покинуть дом.       — Куда ты?! – проблеял ему вслед Бараш.       — Айн момент! – ответил выходящий механик.       — Ну и как там? – Бараш перевёл внимание на ушастого товарища, аккуратно срезавшего узелки бечёвки на спинке кресла.       — Что? – переспросил Крош, не различив вопроса из-за шума с кухни.       — Ну как ты там?!       — Сей-час! – проговорил тот, дёргая туда-сюда грязным лезвием.       Когда последняя из верёвочек ослабла, Нюша наконец сумела закрыть рот. Но говорить она могла с большим трудом: челюсть онемела.       — Готово! – отчитался Крош.       Бараш обратился к подруге сглаженным тоном:       — Нюша, ну как ты?       — Пь-аа-ара-асьф-ф… – попыталась та обратиться к поэту, но вышло лишь тихое шипение.       — Отдохни пока, Нюша. Всё будет хо…       — А-а-а-а-а-а-а-а!!!       Неожиданно прогремел раздирающий вопль. Все трое взглядов устремились в дверной проём.       Во тьме ночи явился он - ужасный чёрный варвар, порождение злого мрака, сверхъестественный гнев самой природы. Существо, от которого не бывает спасения никому, кто попадётся в его ненасытный взор. Он убьёт тебя, а потом будет терзать раскалённым кинжалом твою поглощённую душонку. И тому продолжаться, покуда звёзды не угаснут и земля не рассыплется в прах.       Жертвы в отчаянии заверещали. Бараш и Крош, как первой марки глупцы, вместе скрылись за креслом в надежде, что твари хватит одной несчастной подруги. Оба, закрыв глаза, прижались друг к другу, заскулили и затряслись в едином ритме. Нюша не прекращала орать. Не в силах лицезреть свою подлую судьбинушку, она тоже сжалась и закрыла глаза. Жертвы готовы, Великий Бог Тьмы - кушайте, да кровушкой не обляпайтесь!       Варвар меж тем взметнул к потолку свой ужасающий топор и сплеча ударил по креслу.       Резко зашипела древесина, и что-то металлическое грохнулось на пол.       — Хух, один готов!       Нюша открыла глаза. Два труса встали из-за кресла и тоже посмотрели перед собой.       Тьма расступилась. Красный клюв и белое брюхо разрезали её на части.       — Пин? – синхронно выдавили все трое.       — Йа-йа, – бодро отчеканил тот, – я есть Пин! А вы о ком подумайт? О Шварцердаменманне*? Ха-ха!       — Ху-ух, ну ты и напугал нас. Чуть сердце не остановилось! – с облегчением произнёс Крош. Его рогатый товарищ всё ещё стоял, будто проглотил язык. В его душу ядовитым змеиным клыком впился злобный взгляд со стороны кресла.       — А я так просто замки сносить, – ответил он, приподняв надломившуюся чёрную клюшку в ластах, – моментально отлетать! В Долине же они не такие прочные, как в моём Фатерлянд.       У Нюши как раз освободилась левая рука, стремящаяся кого-то поймать и придушить. Не без Божьей помощи этот кое-кто встал по правую сторону от кресла.       — А зачем кричал-то? – прорезался всё ещё неуверенный голос у поэта.       — Да это я так, по заветам предков сделайт! Они так морских леопардов гнать по Тевтобур-Айшолле**.       Ничего не поняв из сказанного, Крош попросил Пина ударить по второму замку, удерживающему скобу на правой руке.       — Айн момент! – и тот, подхватив с пола биту ушастого товарища, вышел из дома, чтобы хорошо разогнаться.       — Па-ра-сф… – опять зашипела Нюша. Приглушённо, будто стремясь не извергнуться раньше времени смертоносным вулканом.       Наконец объявилась Совунья. Та проигнорировала эпизод с появлением сатанинского отродья, стремясь отыскать то, что сейчас держала в крылышке, - аптечку.       — Нюша, с тобой всё в порядке?       — О-ох… в-ф порят-дке… – произнесла та, потирая пятачок левым копытцем. Речь постепенно приходила в норму, – чше-люсть онемела.       Старушка принялась выражать претензии.       — Нюша, я весь дом перевернула, чтобы найти эту аптечку. Тебе следует держать её в легкодоступном месте. Иначе всё могло плох…       — А-а-а-а-а-а-а-а!!! – и вновь раздался боевой клич ужасного чёрного варвара.       В этот раз никто не возопил, не спрятался, не закрыл глаза. Крош даже улыбнулся в ожидании беспощадного крушителя замков. Совунья лишь слегка удивилась, но потом окинула приближающегося пингвина неодобрительным взглядом. Нюша замерла в ожидании скорого освобождения. Один лишь Бараш смущённо переступал с ноги на ногу и чесал копытами. Он понимал, что вместе с этим замком отлетит и его голова.       И вновь удар наотмашь. Опять затрещало дерево, упал на пол металл.       Все присутствующие почувствовали ураганный ветер, поднявшийся от кресла. Едва он не снёс выдохшегося Пина, расслабившихся Кроша и Совунью и тот самодельный кранчик, стоявший ближе к углу комнаты. Лишь маленький фиолетовый катышек пал под его неудержимой силой. Комочек с рожками жалостно захрипел, когда ветерок взбесился:       — Что, Бараш?! Всё время рыцаря из себя строил, но как только опасность появилась, продал меня?! Ах ты!...       — Ёлки-иголки, успокойся, дурочка! – подбежал Крош.       — Не время для ссоры, дети! – подоспела Совунья для помощи Крошу.       Бросив надломленную биту для лапты, к ним присоединился и Пин. Все трое принялись отдирать свинью от загноблённой баранины, но мёртвая хватка долго не давала лишить её вечернего перекуса.       — Прости меня, Нюша! – измученно проблеял Бараш. – Я струсил, но я исправлюсь!       Этой ночью Бараш ожидал казни. Первая попытка провалилась из-за внешнего вмешательства. Вторая так же стала неудачной: подруга таки ослабила хватку, и внешнее вмешательство оттащило орудие смерти от приговорённого.       Бараш поднялся. Нюша, отведя взгляд в сторону от презренного, сложила копыта и произнесла монотонно:       — С тебя пятьдесят вёдер конфет. И это ещё минимальные расценки за предательство.       — Благодарю тебя, о Милосерднейшая! Спасибо!       И вновь поэт принял драматическую позу: встал на колени и склонился, будто перед иконостасом.       — Народ, – включился в сценку Крош, – мы много времени тут потеряли. Давно надо идти искать Ёжика.       — Йа-йа!       — Так точно. И лучше пошустрее!       Поддержали Пин и Совунья. И все трое, не дожидаясь артистичной парочки, направились к выходу. Бараш обратился к Нюше:       — В Долине что-то странное происходит, и мы вот…       — Я с тобой не разговариваю, – сурово выпалила Нюша, даже не посмотревшая на собеседника.       Она вышла за троицей. Бараш лишь подумал: «Видимо, тут и так всё понятно, – и покинул затихший дом подруги, учтиво закрыв дверь, – но поговорить об этом обязательно следует…».       — Идём к Карычу? – спросил Крош у Совуньи.       — Да.       Команда, пройдя вдоль речушки, добралась к жилищу старого интеллигента с задней стороны. Из окна доносилось мерное похрапывание.       — Так, не торопитесь, – наказала Совунья двум передовым бойцам отряда: Крошу и Пину, – иначе натворите делов!       Оба подобрались к парадному входу. Пин начал его открывать, едва прикасаясь к двери. Тишину прервал негромкий, но протяжный скрип.       Старик сидел в кресле, погружённый в безмятежную дрёму. Зоркий пингвиний глаз подметил, что по периметру от него стояли какие-то жерди сомнительного назначения. Они поддерживали над головой Карыча нечто большое, тёмное, неясное.       Пин обернулся к Крошу и зашептал:       — Та-ак, заходим очень аккурат…       — Ты дурак, что ли? Отстань уже от меня!       Спецоперацию по выручению друга провалил острый девчачий визг из-за дома.       — О майн Гот! – в испуге прохрипел Пин.       Вмиг ободрившийся старик с кличем «Караул!» погнался на него, словно буйвол, и повалил с лестницы. Меньше всего повезло Крошу: он плюхнулся прямиком на мостовую, а Пин - на него. Окрестности меж тем сокрушила резкая, единовременная, как искра, дисгармоничная мелодия форте-пиано, сопровождённая сотней тресков дерева.       — Ну, Ню-ю-юша, давай поговорим, – стыдливо упрашивал подругу Бараш.       — Ещё раз говорю, отстань от меня! – не жалела горла девушка. – Не нужен ты мне, такой балбес!       Никто не обращал на них внимания: встали себе у прудика и стоят, переругиваются. Окружающий мир для них исчез, но они для мира, к сожалению, нет.       — Вы не ушиблись? – заботливая старушка тем временем обхаживала всех лежащих и стонущих мужчин.       — О-ох! – откликнулся Карыч, вставая со сражённого иноземца. – Спасибо, не ушибся. Спина лишь чуть-чуть побаливает, но это-то ладно.       Совунья усмехнулась.       — Хё-хё! Ты бы ещё ушибся, попрыгун старый. Видишь, что натворил? А если бы кто травму получил?       — Да я всегда так реагирую, когда слышу, что женщина на кого-то кричит. Даже во сне. Поверь, спасало не один раз!       Совунья лишь повела глазами.       — О-о-ох, чёрт! Как голова болит! – скулил Крош, валяясь на дороге.       — Давай помогу встать, – заботливо предложила Совунья и протянула крылышки, – дать средство от головы? – дальновидная старушка притащила аптечку с собой.       Пин встал сам, отряхнулся и сказал:       — Уф! Самый дурацкий ловушка. На тебя чуть пианино не упасть, Карыч.       — Вот видишь, – обратился тот к Совунье, – и сейчас спасло!       Старушка проигнорировала это. Она вручила поднявшемуся Крошу таблетку и подошла к спорщикам, уничтожавшим спокойствие в радиусе множества вёрст.       — Бараш! Нюша! Вам должно быть стыдно, что вы так себя ведёте. У нас сейчас ситуация, когда ссориться нельзя, а вы, как дети малые, первым делом выяснять отношения взялись. Хватит! Идите с нами к Копатычу.       — Да что вообще здесь происходит? – впервые резонно поинтересовалась Нюша. – Что это была за шутка с конфетами?       — Я пытаюсь объясни…       — Молчать, предатель! – в который раз завопила девушка на рогоносца.       — Странности происходить, – подошёл Пин. – Мы все спокойно спали, как вдруг проснуться чёрт знает где! Ты вот в том кресле проснуться, я в холодильнике. Мы вот ходить и осматривать все дома, дабы капут не случиться…       — Я всё понял, господа и дамы, – присоединился к разговору Карыч. – Это похоже на один большой заговор! Правда, я пока не знаю, кто в нём виноват. Либо Копатыч, либо Лосяш, либо…       — Ёжика тут нет, – огласил для всех Крош, осмотрев дом Карыча, – идёмте к Копатычу.       Уже не команда - батальон шестерых тронулся в путь. Крош нёсся впереди всех, остальные спешили чуть меньше, решившись обсудить друг с другом всё происходящее. Даже Бараш и Нюша позабыли о ссоре, дабы включиться в подорожную беседу.       — Смотрите! – вдруг закричал Крош.       Дорога была короткой. Пройдя через пару небольших холмиков, толпа завидела издали бревенчатую хатку огородника. Подле неё лежало что-то огромное, похожее на боб. Вся шестерня перевела взгляд на него.       Над ней нависала широкая доска, к которой был привязан:       — Копатыч! – зачем-то крикнул Бараш. И все побежали вперёд.       Послышались сонное бормотание, кряхтение, зевки. И треск древесины. Сонные очи Копатыча не сразу осознали, что мир уходит куда-то вверх, заменяясь железной стенкой. Доска с ним медленно погружается в цистерну, что наполнена испорченным, едким мёдом.       — О-ох... Укуси меня пчела! Помогите!       Первым на подмогу в огород прискакал Крош, вслед за ним Пин. В один момент они взлетели к люку цистерны и принялись выволакивать товарища из медового плена. Тот погряз в нём почти до живота.       — А-гх, помогайте! - отрезал Крош остальной толпе, пока тянул медведя вверх.       — Я помогу! - зачем-то выкрикнул Бараш, устремившись к лестнице на крышу цистерны. Карыч так же поспешил. Совунья держала наготове аптечку. А Нюша, хоть и была вовлечена в ситуацию, в большей степени думала о рогатом дружке и будущих взаимоотношениях с ним.       Бараш и Карыч ухватились за спины Кроша и Пина, еле удерживаясь на округлой крыше.       — Тяни! Тяни! – командовал Карыч.       Их сил таки хватило на спасение медведя из вязкой лужи мёда (а он был бы не прочь в ней утонуть, не выдавая бы слабый гнилой запашок её коварной натуры). Доска с медведем вышла из люка, оторвалась от непонятных креплений - и тогда все дружно соскользнули с цистерны. Но это было счастье: их спины встретились с подушкой рыхлой земли, а не с суровой мостовой у дома старого ворона.       — Вы не ушиблись? – подоспела к пострадавшим Совунья.       Все сказали, что всё в порядке; громче и чётче всех - Бараш, стремясь вновь заслужить внимание равнодушной подруги.       — Ох, спасибо вам, ребяти! – сказал Копатыч, пока его отвязывали от доски. – А что это вообще такое-то?       — В Долине что-то странное творится…       Пока Пин в очередной раз проигрывал ту же песню, Карыч обратился к Совунье:       — Хорошо, ты права! Копатыч в заговоре не участвовал. Но ведь ещё остаётся Лосяш и…       — Хватит городить чушь,– грубо прервала его Совунья, – выдумщик старый. Никто из наших в этом всём не виновен.       — Но-но! Если Лосяш не виновен, то в числе подозреваемых остаётся ещё…       Совунья уже не слушала болтуна, но тот сотрясал воздух на весь огород.       — …племя Умба-Тумба, которое нашло меня спустя сто-о-оль-ко ле-е-ет, о-хо-хо! И теперь оно мстит за все понесённые в далёком прошлом оскорбления.       — Так мы им зададим трёпку обязательно! – вновь демонстративно осмелел Бараш.       — Ёжика тут нет, – сообщил всем Крош, покинув хату Копатыча.       — Идём все к Лосяшу! – объявила Совунья. И все продолжили разговор уже в пути.       Разом все смолкли, как только из-за кустов показался луг с домом учёного.       А его заняла обширная, вытянутая, грозная башенка из хвороста и сухой травы. В сердцевине сооружения стоял жёлтый рогатый шарик - Лосяш. Откуда-то из леса к нему тянулась тонкая верёвочка, а по ней медленно к шалашику подбирался маленький светлячок. Он тихо игрался и брызгал огонёчками.       Лосяш не спал: с его стороны доносилось приглушённое мычание. Он, как только мог, кивал батальону в направление мелкого игривого существа.       — Эс ист фойар! – оповестил всех Пин и побежал топтать конец верёвки.       Светлячок угас. Он не достиг вершины самореализации, его душа не озарилась огромным ярким пламенем. Наипечальнейший удел.       Все подбежали к башенке. Из рта Лосяша вытащили липкую тряпку, самого развязали.       — Спасибо вам, друзья мои великолепные! А то я уж думал, что повторю судьбу многих великих мыслителей.       Незаметно для всех у Карыча перья встали дыбом. Видно, надеялся старый, что всё подстроил именно Лосяш, а не мстительное племя Умба-Тумба из далёкого прошлого.       — Ты что-нибудь видел? – спросил у везучего учёного Пин.       — Я помню, как по пробуждении оказался здесь и на мгновение увидел там, – он указал на пару ёлок неподалёку, – странные тени. Остроты зрения не хватило мне, чтобы разглядеть и запомнить их получше.       — Пойдёмте в ту сторону, – предложил всем смятённый Крош, – может, Ёжик там! Все отправились исследовать лес. Решили далеко не разделяться, чтобы уберечься от возможной опасности. «Ёжик! Ёжик!» – непрерывно проносилось между деревьев. Все заглядывали под каждый куст, ветку, бревно, в каждое дупло и яму. Иногда по дважды, иногда даже трижды. В итоге все стали тихонько разбредаться, дабы расширить область поисков.       Так и прошло около полутора часов. Над верхушками сосен уже прорезались первые зори. Все ходили усталые и вялые от недосыпа, так что, к несчастью Карыча, вряд ли бы поисковая группа выдержала столкновение с войском племени Умба-Тумба.       Крош отстал от остальных, придя в негустую рощу поблизости от дома Копатыча. Он присёл на бревно, вздохнул и впал в раздумья. В его голову прокрались первые нотки сомнения, что друга удастся найти. Он до сих пор не понимал, как он исчез и вообще… жив ли он? Но слёзы, словно от потерянной любви, не проступали. Парень держался: он был готов обойти всю Долину, забраться в любые труднодоступные места, встретиться с самыми опасными врагами и делать это до тех пор, пока не отыщется Ёжик. Но сейчас следует отдохнуть.       Внезапно раздались шуршания. Крош насторожился. «Похоже, вот и они» – мелькнула тревожная мысль. Кролик встал и принял боевую стойку. Мордочка его тут же изуродовалась гримасой злости и ненависти - впервые за всю жизнь. Брови нахмурились и сомкнулись железными вратами; глаза обратились в огнедышащие щёлочки; зубы сдавили друг друга, будто стремясь размолотить. Это была рожа существа, готового долго и нещадно убивать, покуда дух не иссякнет. Умба-Тумбы его не пугали - Умба-Тумбы разбегутся в желании спастись. Но взгляд Кроша чётко говорил: «Никто. Не уйдёт. Живым». А так и будет.       Момент настал. Никому отныне нет пути назад. Кусты разверзлись грудами смертоносных копий - на полянку явилось трёхглазое создание.       И здесь горячий пар вышел из Кроша через широченную трубу. Сердце заработало как тысяча заводских станков.       — Ёжик?...       Голос дрожал в такт всему телу.       Ёжик вышел из кустов, придерживая голову лапой и едва слышно охая. Он был весь чумазый, местами расположились царапины и синяки. Одна из линз очков разбита.       Крош не удержался. Пламенный возглас облетел всю Долину.       — Ё-ё-ёж-и-и-ик!!!       Найдёныш сам закричал: столь крепки и тесны были объятья друга.       — Ох, Ёжик, как же я волновался!       — Крош… – тихо вымолвил он. И отрубился.       Тут на великое душевное ликование сбежалась вся группа.       — О-ох, ты нашёл Ёжика! – воскликнула Совунья.       — Быстрее, помоги ему! – дал приказанье Крош.       — Айда его ко мне домой, там выходим! – предложил Копатыч.       Пострадавшего быстро осмотрели и понесли.

***

      «Чей это голос? В каком-то туннеле…» – первые мысли Ёжика при пробуждении. Ему всё ещё виделся неподвижный туман, в ушах стоял заунывный гул, в мозгу отбивало колоколом. «Ёжик… Ёжик…» – кто-то звал его будто бы издалека. Но голос сам становился всё ближе, а картина в глазах всё чётче.       Сквозь размытую пелену обозначилась мордочка - голубая, кроличья, столь добродушная и заботливая, что казалась… родительской?       — Ёжик, ты проснулся! – с большой лаской произнёс Крош.       Друг лишь скрипуче вздохнул и закряхтел.       — Так, Крош, дай ему отлежаться, – наказала стоявшая сзади Совунья, – он по влаге всю ночь бродил. Ему следует принимать лекарства от горла, от кашля, от температуры и прочей гадости.       — Не унывай, Ёжик, поправляйся. Я скоро вернусь! – и направился к выходу из дома Копатыча.       Так много радости и жизнелюбия переполняло кролика, что тот не чувствовал себя усталым. Его здоровье поддерживалось энергией дружбы - надёжнейшим источником духовных сил. А на выходе его обдало освежающим утренним ветерком и тёплыми лучами рассвета. Это именно то, что нужно после изнурительной ночной беготни.       Как только Крош захотел где-нибудь присесть и полюбоваться восходом, его ушей настигли отвратительнейшие слова: «Это Ёжик всё устроил!». Кролик посмотрел в их сторону - там, под яблоней на другом конце огорода, собралось шестеро клеветников и лжецов. Они стремились найти виноватого во всём ночном происшествии. Негодующий Крош присоединился к ним с громогласным вопросом: «Чего-чего?!».       Все болтуны замолчали.       — Чего вы сказали про Ёжика?! – разгневался Крош. – С чего вы взяли, что всё устроил именно он?       Нюша первая открыла голос:       — Ну а кто же ещё?       — Крош, не злись, посуди сам, – принялся дополнить её Карыч. – Ёжик - единственный из всех нас, кого не заточали ни в какую ловушку. Он вполне мог сам устроить разгром в доме, чтобы отвести подозрения от себя. Следов пребывания кого-либо ещё мы нигде не обнаружили. Очевидно, что его никто не похищал, раз он сумел так легко выйти к тебе.       Крош вспылил.       — Вы врёте! Он весь в ссадинах и порезах! Те гады до сих пор где-то в Долине!...       — Ссадины и порезы, – продолжал Карыч, – он мог нанести себе специально, чтобы, опять же, отвести подозрения от себя. И следов никаких гадов мы, опять же, не нашли…       — Нет… нет… нет! Не несите чепухи! – взревел Крош.       — Друг мой недоверчивый, – принял эстафету Лосяш, – мы ни в чём не обвиняем Ёжика. Мы пришли к выводу, что наш колючий друг подвергся психическому расстройству Ibanutus Personalis, когда личность раздваивается. Вторая личность Ёжика - это изобретательный, хитрый и жестокий гений, который и провёл над нами всеми эти, с позволения сказать, "шутки", – он показал кавычки копытами.       Крош не мог поверить во всё сказанное. Он прижал уши к глазам, едва удерживаясь от слёз, и молвил:       — Нет, нет, нет! Скажите просто, что вы так пошутили!...       Копатыч вздохнул и прохрипел:       — Эх… да хто ж бы стал так хохмить-то?       — Нам всем это тяжело обсуждать, – прорезался голос у Бараша, вступив в противоречие с мордочкой Нюши: той не нравился псих, воровавший её игрушки для игрищ с кроликом.       — Не переживай,– продолжал Лосяш, – случай Ёжика вполне излечим.       — Правда?... – спросил кролик, шмыгнув.       — Йа-йа, Крош, – включился Пин, – мы выстроить хороший, крепкий хижина, где Ёжик поселится. Мы будем его там часто навещать!       Крош, только взойдя на путь душевного успокоения, вновь слетел с него, как листок бумаги в бурю.       — Как-х… как-ка… какая ещё хижина?!       — Друг мой непросвещённый, – опять начал Лосяш, – как бы нам ни было горько это принять, первый и самый важный шаг к излечению Ibanutus Personalis - это изоляция от общества. Глубокая и долгая изоляция только с короткими посещениями.       Крош не сдержался. Для него эти слова были как обухом по голове. Всю радость и жизнелюбие засосало в чёрную дыру здравых размышлений Карыча и Лосяша. Теперь лишь горечь и отчаяние овладели душой его, пустота и безысходность распластались перед ним. Кролик выбежал из огорода, погрузился в предрассветный сумрак рощицы и зарыдал. Он сам не заметил, как спустя несколько минут отрубился прямо на полянке.

***

      В одной из самых глухих частей леса, откуда до ближайшего дома Лосяша идти не меньше получаса, за неделю была выстроена хижинка весьма добротного качества. Стены с четырьмя решетчатыми оконцами состояли из насыщенных осиновых брёвен. Вход внутрь преграждала толстенная дубовая дверь с крепким замком и тремя шпингалетами снаружи. Сам дом состоял из двух помещений одинаковой ширины: кухни, куда вёл вход, и комнаты.       — Да-а-а, вот уж постарались вы с Пином и Лосяшем на славу! – почтеннейше сказал Карыч Копатычу.       — Да… сам бы тут жил, да вот огородца тут моего нету.       — Пустите! – раздался сзади визг. – Пустите, я здоров! Не надо, я ничего не делал! Я здоров!       Оклемавшегося Ёжика насильно тащили в сторону мрачного, хоть и свежепахнущего сруба. За одну лапу его держал Бараш, за другую - Крош.       — Кро-о-ош, не надо!       — Прости, Ёжик, но это для твоего же блага, – скрепя сердце, произнёс тот.       Копатыч подбежал ко входу, отпёр дверь и сказал сопротивляющемуся Ёжику:       — Успокойся, Ёжик, мы не денемся никуды.       Под жалкие вопли «Нет! Нет!» Ёжика с горем пополам завели в хижину. За картиной наблюдали остальные смешарики. В мордочках Карыча, Лосяша, Совуньи и Пина наблюдалось сочувствие, тогда как в укоризненном взгляде Нюши ясно читалось: «Так ему и надо. Всегда знала, что он псих. Пусть лечится и такие штуки больше не вытворяет!».       Внезапно тишину нарушил Лосяш:       — Все ведь запомнили распорядок посещений?       Все ответили «да», кроме Нюши, которую больше волновали отношения с поэтом-рогоносцем.       — Ню-юша-а, ты запомнила? Мы ведь уже обговорили, почему это важно.       — Да-да, – неохотно ответила та, – запомнила. Четверг, промежуток от двенадцати до пятнадцати часов, не более чем на пятнадцать минут.       Дом тем временем весь истерил. Ёжика затащили в комнату и усадили на кровать. Тот в конце концов смирился со злой долей своей, свернулся калачиком, уставился в стенку и тихо заплакал. Его все поочерёдно пытались убедить в необходимости этих мер.       — Послушай, Ёжик, – блеял Бараш, – это для твоего же душевного благополучия. Нам самим было трудно это принять. Мы обязательно будем посещать тебя.       — Не пори ерунды! Я здоров, здоров! – вопил несчастный Ёжик.       Бараш вздохнул, попрощался и вышел.       — Слухай, Ёжик, – испытал удачу Копатыч, – мы это… тебя не бросим ни за что…       — Уже бросили… – отвечал Ёжик, хлюпая и шмыгая, – в самую глушь!...       Копатыч лишь сказал, что вся еда на столе, так же попрощался и ушёл.       Остался один неприятель - Крош.       — Ёжик… – начал он, – ты прости, это вправду тяжёлая мера…       — Уходи, – отрезал Ёжик.       — Ну… я ещё приду, обязательно…       — Уходи к чертям, предатель!       Ёжик обернулся к Крошу, да так, что кролик отпрыгнул в лёгком испуге. В его влажных глазах было понамешано всего: и горя, и разочарования, и ненависти. Мордочка сморщилась, как губка, из которой старались выжать как можно больше слёз. Затем он вновь отвернулся и притих.       Крош покинул хижину с тяжелейшим грузом на плечах: виной перед другом. Заслуживать прощения ему придётся дольше, чем Барашу у Нюши. И можно ли вообще простить такое предательство или нельзя - то вопрос любопытный. А всё из-за того, что при дневном свете почерк на том самом фантике показался слишком знакомым.

***

      Ёжик стоял на холме и вглядывался в далёкое синее море, возвышавшееся над верхушками соснового леса. Он чувствовал себя как никогда здоровым. Терапия, растянувшаяся на месяцы, дала свои плоды: психическое состояние налажено, духовная стойкость обретена, дурные мысли изведены. Ёжик не только избавился от своей деструктивной сущности, но и преодолел давние пороки, такие как рассеянность и робость. В такт победоносного душевного покоя дружно свистел ветерок, в траве мирно стрекотали кузнечики, а вдалеке щебетали птицы.       Солнце потихоньку садилось. Ёжик заглянул в список дел на текущий день. «Та-ак... – протянул он в мыслях, – везде галочка, кроме пункта "Кролик"... А-ага, а вот и он».       Со стороны леса нёсся как угорелый ушастый голубой смешарик. Его взгляд был прикован к вырисовывавшемуся издали дому Копатыча, но затем перевёлся на пригорок рядом.       Крош остановился, впав в глубочайший испуг. Глаза стали как футбольные мячи, челюсть по-мертвяцки отпала. Он прошептал про себя:       — Не-ет... Ёжик...       Стоявший на холме товарищ с ехидной улыбкой так быстро метнул в оцепеневшего камень, что он пролетел над склоном и достиг цели секунды за две. Крош, получив булыжником в лоб, грохнулся о землю.

***

      — Ах, Крош, мой бесценный друг! – Ёжик сидел на крыльце своего дома, любуясь заходящим над морем солнцем. – Видел ли ты настолько чудесные закаты?       Ёжик сидел один, держа в руке деревянную миску с каким-то супом. Он поднял её так, чтобы съедобная лужица смотрела своей поверхностью на багровевшую водную гладь.       — Ой, прости! Немного пролил тебя. Но ничего, кастрюлька ещё полная.       В доме, как и в ту роковую ночь, царил беспорядок. Но в этот раз над ним возвышалась высокая и пухлая алюминиевая кастрюля, явно позаимствованная у Совуньи.       — Вот что, Крош! Такие закаты наступают, лишь когда меняешь свою жизнь! Ты вот всё время был несмышлёным весельчаком и дурачком, никогда коренным образом не сменяя роли. Я был педантичным, стеснительным лошком. У остальных, мать твою, тоже характеры тремя словами описываются. Но я прозрел! Я решил, что хватит с меня, Крош, и с тебя тоже. Ты больше не будешь раздражающим скакуном и балагуром - отныне ты будешь едой! Приносить пользу и удовольствие, согревать тело и душу, кормить в утомительной дороге. А она нам с тобой предстоит долгая! А кем буду я... – Ёжик остановил тираду раздумьем, – ...я ещё успею решить. Что ж, друг, пойдём спать! Утро вечера мудренее.       Ёжик встал с крыльца и в последний раз на сегодня заглянул в список:

"1) Кролик сварен - + 2) Пингвин заморожен - + 3) Сова распята - + 4) Баран расстрелян - + 5) Свинья треснута - + 6) Ворон раздавлен - + 7) Медведь утоплен - + 8) Лось сожжён - +"

      И прошипел:       — Все друзья теперь со мной.

***

      На следующий день Ёжика нигде не было, как и Кроша в его кастрюле. Остались только следы, ведущие куда-то в пустыню.       Так и опустела Долина Смешариков. Навсегда (?).