Ветра

Над столицей стлалась необычайно густая ночь, и ветра шептали о скорых переменах и пахли сталью. Алва распахнул окно и вслушивался в их голоса как истинный Повелитель ветров, а вино в бокале напоминало по цвету и густоте кровь. Ветра были чисты. Горели четыре свечи. Алва знал, что слухи прорастают из земли, что они подобны плесени, выступают из стен, проникают в людские души, омрачая их. Правда не выносит ядовитых спор, покрывается очагами, напоминающими трупные пятна, рассыпается в прах, а на ней расцветает ложь. Сколько слухов о нём завтра вольётся в уши оруженосца, юного Окделла, что уже прямо сейчас ненавидит его всей душой?.. Сколько слухов уже проросли в нём и вот-вот проступят через по-юношески сияющую кожу щёк, где ещё даже не думает пробиваться первая щетина?.. Горько усмехнувшись, Рокэ отвернулся от окна, позволив ночи играть с его волосами, заплетать их вычурно и небрежно. Где-то за пределами столицы, где-то вдали пели ветра, вторя волнам. И Рокэ казалось, что он слышит и их голоса тоже, слышит, как они предрекают… Но он не верил предначертаньям. Тот, кто доверяет предписанным судьбам, либо слаб, либо глуп, либо ленив. Рокэ Алва не был ни тем, ни другим, ни третьим. Прикрыв глаза, он отставил недопитый бокал на подоконник. Ветер ударил в хрустальную ножку, бокал канул во тьму, разбился о камни внизу с коротким стеклянным всхлипом. Ветра жадно вылакали вино. Алва знал — завтра утром солнце не приласкает осколков стекла. Ночь заберёт себе его подарок, не оставив даже напоминания о нём. …Горели четыре свечи. Рокэ Алва мала была столица, и душа его устремлялась прочь. *** С первого взгляда было видно, что Ричард Окделл терпеть не может синий колет, который ему предстоит носить следующие три года. Не мог оруженосец скрыть ни своей порывистости, ни своей ненависти, ни своей наивности. Рассматривая исподволь, Рокэ задумался, а был ли он сам когда-либо столь юным душой, или Повелители ветров не рождаются юными, не имеют права на наивность?.. Впрочем, рассуждать было некогда. Он ничего не хотел от этого юноши. Лишь из чувства внутренней справедливости, лишь чтобы отдать дань его отцу, который некогда честно — и глупо принял заведомо проигрышный бой, Рокэ не заставил потомка Окделлов отправляться в родовое имение посрамлённым и невостребованным. Теперь нужно было обозначить, что за такую услугу он не требует платы. — Вы, юноша, принадлежите к почтенному племени сов? Идёмте за мной, нам надо поговорить, — бросил он, и глаза Ричарда вспыхнули, равнодушная маска растрескалась и стекла с его лица, как он ни старался её удержать. Ничего, за три года он научится выбирать маски и скрываться за ними. Все учатся, и даже самые наивные скоро становятся мастерами в этой науке. Ещё одна причина стремиться вырваться из столицы с ветрами. Ричарду было ненавистно всё в нём самом, в его доме, в его жизни. Праведный гнев юного Окделла, если бы мог найти физическое воплощение, давно не оставил бы от Повелителя ветров даже вздоха сквозняка. Алва чувствовал волны ненависти, но всё это было не ново. Это для Ричарда путь только начинался, для Рокэ же… Скольких таких ненавидящих уже разметали порывы, предвещавшие бурю?.. Он говорил размеренно и чётко, видя, как сквозь ненависть проступает внезапное непонимание, рассматривая первые цветки обиды, как будто Ричард был лесной поляной в весенние дни — одни ростки поднимались над другими. Рокэ не собирался возделывать этот сад. Этот мальчик… С ним можно было поиграть, а можно было перековать в оружие, но Алва не хотел сам заниматься этим. Отстраниться, отойти в сторону и посмотреть, кто первый протянет руку к отложенной игрушке? Возможно. Но не точить клинок, не искать в нём баланс, не… ещё тысяча не. Бессонная ночь и конная прогулка утром дали о себе знать внезапной резью в глазах. Рокэ провёл пальцами от переносицы к вискам, словно пытался собрать в щепоть и убрать усталость. — Можете идти, юноша, — решил он закончить. — Если мне что-то из того, что вы делаете, не понравится, я вам скажу. Если вы мне вдруг для чего-то понадобитесь, я вам тоже скажу. Прощайте. — До свидания, сударь, — Ричард был тороплив, юная порывистость сыграла с ним злую шутку, ведь, следуя ей, он не задумывался ни на миг. Алва читал всё это по его лицу — оруженосец что-то хотел скрыть от него, хотел — и не преуспел в этом. Едва он коснулся дверной ручки, как его и без того очернённое ненавистью лицо исказила гримаса боли. — Что у вас с рукой? — насторожился Алва, но голос его тёк всё так же лениво и бархатно, как прежде. — С какой? — Ричард замер, как крольчонок при виде тени хищника на земле. — С правой, — Алва видел, что не дождётся ответа. — А ну идите-ка сюда. Снимите перчатку. — Но дела были плохи, насколько только возможно, и ткань перчатки не поддалась, а Ричард только задышал тяжело, пытаясь сдержать крик. — Оставьте, — скомандовал Рокэ. — Кладите руку на стол. Изящный стилет помог ему освободить распухшую воспалённую ладонь из плена ткани. — Окделлы, конечно, упрямы и глупы, но вы, юноша, заткнули за пояс даже своего отца. Сидеть! — Алве пришлось удержать упрямца за запястье — услышав про отца, тот тут же попытался разыграть оскорбление. — Давно это? — Со вчерашнего утра, — буркнул тот, покрываясь белыми пятнами ярости и стыда. — Врёшь, так за день не загноится, разве что… — Алва вспомнил голоса ночных ветров. Перемены могли начинаться и так — с пустяковой раны, которая в итоге отнимет руку. Рокэ не верил предсказаниям и дурным предчувствиям, но, не веря, не стремился закрыть глаза. — Какая тварь тебя укусила и где? — Крыса, — Ричард отвечал обречённо, смирившись, похоже, что оказался полностью во власти ненавистного ему человека. — В «загоне», то есть в поместье Лаик. Я прижёг рану, потом ещё бальзам… — он замолчал. Чтобы отвлечь и себя, и его от неприятных размышлений, Алва отошёл к шкафу, выискивая на полках то, что сумело бы заставить юного Окделла пережить предстоящую боль и… забыть. Крыса? Ветра не зря говорили о переменах… — Значит, у Арамоны крысы — и те ядовитые, — он налил в эмалевый кубок до края и передал Ричарду. — Пей до дна. Он следил, чтобы не осталось ни капли, но юный Окделл был послушным, не стал отказываться, выпил целиком. Он походил на кусок размягчённой глины, из которой можно было лепить что угодно. Но Рокэ не собирался становиться его личным скульптором. Он только… Хотелось бы, чтобы сейчас же распахнулось окно, ворвался бы ветер, приласкавшись к щеке. Не лучше было бы не заметить гримасы боли? Не лучше было бы не касаться, оставить оруженосца с его личной бедой? Будто бы одно доброе дело способно помочь ему вовремя открыть глаза, обрести себя, стать из никчёмной глины чем-то иным? Самому отбалансировать и заточить себя, оказаться клинком, который сам станет управляться с собой?.. Ветра унесли бы и эти мысли, и смутные тени сомнений. — Закрой глаза, захочешь кричать — кричи! — спокойно сказал Алва. Он принял решение. И как только Ричард сомкнул веки, как только тени ресниц заплясали на щеках, вскрыл гнойник. *** …Горели четыре свечи. Новая бессонная ночь вливалась в окно, и новый бокал заменил прошлый у Алвы в руке. Где-то в своих комнатах метался в лихорадке оруженосец, юный Окделл. Завтра утром врач подтвердит, что опасность миновала, правая рука спасена, и очередные песчинки в часах самой жизни упадут из верхней части в нижнюю. Рокэ потёр глаза и оставил бокал вина ночи, отступив вглубь комнаты, под защиту четырёх дрожащих огней. Судьба набирала обороты, над столицей неслись прочь ветра. Ветра были чисты.