Лишь их

      Кажется, он думает слишком много — в этом, в общем-то, и заключается главная проблема. Паранойя, передавшаяся от матери, с завидным упорством преследовала Нила, явно не собираясь оставлять его в покое.       Один из основных законов выживания — никому не доверяй. Плети свою паутину лжи, ни в коем случае не поднимай завесу правды. Нил это правило нарушил уже давно — еще тогда, когда рискнул довериться Эндрю, сумасшедшему психопату переломанно-разбитому мальчишке с психологическими травмами известному своей безбашенностью (читать как ебанутостью). Это неправильно, это неверный, ошибочный выбор — Нил это знает прекрасно, эти излюбленные материнские слова эхом раздаются в подсознании. Но молчание Эндрю отчего-то громче панических криков инстинкта самосохранения, который, говоря откровенно, покинул Джостена еще в тот момент, когда он решился на этот риск — осесть где-то так долго, позволить себе невозможную слабость, привязавшись ко всем этим людям, жизнь которых язык не поворачивался назвать благополучной.       Эндрю Миньярд и сам сплошной риск. Но Нил рискует всю жизнь и ему, в общем и целом, не привыкать.       Эндрю Миньярд его оправданный риск.       Безэмоциональный псих и зашуганный беглец — пара, определенно, многообещающая. Лисы сделали на них минимум десять ставок, в этом Нил не сомневается. Поначалу это раздражало и возмущало, потом как-то резко стало все равно, а теперь даже самую малость интересно. Джостен ожидает буквально чего угодного, но не изнывающе любопытствующего: «Что ты блять в нем нашел?» от всерьез обеспокоенного Ники. Тот всегда был слишком беззаботным для такого серьезного тона, из чего Нил делает вывод, что вопрос беспокоил Хэммика слишком долго.       Нил чувствует себя донельзя растерянным. Он и сам не может ответить связно на этот вопрос. То, что он чувствует к Миньярду обычными словами описать невозможно, ведь подходящих фраз просто-напросто нет. Нил пытается уцепиться за обрывки тех ощущений рядом с Эндрю, честно стараясь сложить их в слова. Не выходит. То чувство безграничной защищенности, то, что он не чувствовал слишком давно — нет, никогда до Лисов и, конечно, Эндрю — складываться в речь не хочет. Это что-то слишком личное, почти интимное, что-то, что они оба яростно оберегают от посторонних, то, что никто кроме них знать не должен. Это лишь их. Лишь их поцелуи урывками между играми и тренировками. Лишь их «да или нет, Джостен?» и «с тобой всегда да». Лишь их подсчеты процентов. Лишь их.       Но Ники его друг и кузен Эндрю. Он, наверное, имеет право знать хотя бы самую малую часть. — Я чувствую себя дома рядом с ним, — тихо, едва слышно шепчет Джостен, ничуть не преувеличивая. Самое точное описание, самое точное и одновременно с тем недостаточное. Рядом с Эндрю безопасно и тепло, рядом с ним спокойно и тихо, уютно и правильно. Для этого безграничного ощущения чего-то, так напоминающего счастье даже не надо касаться — достаточно одного присутствия Миньярда.       Услышь кто другой эти мысли, обязательно бы покрутил пальцем у виска и посочувствовал так безнадежно, так глупо влюбленному Нилу — Эндрю и «спокойно» что-то в принципе несовместимое. Так, по крайней мере, думали другие. Так, по крайней мере, думали даже Лисы. Так думал, наверное, и сам Миньярд. Но только не Нил, который знает, что за каждым безразличным «ненавижу» стоит судорожный страх, болезненно впивающийся тяжестью воспоминаний. За каждым «ненавижу», брошенным Эндрю, рвутся совершенно противоположные слова.       За каждым «ненавижу» — битые осколки самого Эндрю, который не верит, что возможно склеить его вновь и просто не хочет быть окончательно разбитым вдребезги.       Нил готов слышать это «ненавижу» ровно столько, сколько потребуется, если Эндрю от этого хоть немного легче. Это все равно привычнее, чем такое незнакомое и чужеродное «люблю тебя».       Это «люблю» он сам никогда не слышал и никому не говорил. Не похоже, что у Эндрю было по-другому. Не похоже, что он вообще знает значение этого слова.       Не похоже, что они хоть когда-то научатся воспринимать это слово всерьез. Но им оно и не нужно. Ведь лишь их моменты, наполненные чем-то непривычно-приятным и до странного нежного, громче и красноречивее всяких слов.