Осадок

Красивым розам

      А сухая трава больно колет спину. Холодный воздух щекочет нос и давит грудь. Оледеневшие руки обжигает едва тёплая кровь, а взор устремлён в небо — дёгтевое, густое, усыпанное звёздами от края до края. И хочется разглядеть их и сосчитать все до единой. Мы там были. Рана не свежа, но смертельна; больно в боку. На горло давит цепь, не давая двигаться. Пустое поле станет мне могилой.

***

      А дверь тихо открылась. Тебя не пришлось долго ждать. Мы обменялись жаркими объятиями, был вечер. Стемнело, и сидели в полумраке. Мы сидели на полу, о чём-то говорили, у меня страшно заболел локоть, но боль была неощутима. О чём был наш разговор, ты помнишь?       Тебе понравились мои розы. Красные, три стебля. Я помню: ты трогательно держишь их в руках, наклоняя голову и слегка касаясь кончиком носа бутона, пока я наполняю вазу водой, чтобы цветы жили до твоего ухода. Сердце моё трепетало. Роза уколола твои пальцы.       Мы сидели долго. Пили душистый чай, ставя чашки прямо на пол подле себя. Для меня давно привычка с тобой пить чай без сахара, как это делаешь ты. Отдёргивали руки от случайного прикосновения, хотя иной раз не стеснялись играть друг с другом. Пару раз ты лёгким толчком в плечи, смеясь, валишь меня на спину; и я, чувствуя уязвимость, стараюсь прикрыть живот руками.       Мы разглядывали мои газетки и эскизы, вспоминая, какими мы были годами ранее. Море воспоминаний — ныряли в него с головой, не боясь намочить голову и простудиться, захлебнуться и пойти ко дну.

***

      Море поглощает меня. Я отдался смертельной пучине, и потому сейчас умираю, истекая кровью. Ветер треплет ресницы и обдаёт холодком мокрые глаза. Раньше я ходил по земле, и в ямы моих следов текла морская вода, но сейчас волна накроет меня с головой, и я задохнусь в глубине. Звёзды язвительно, с издёвкой смотрят на меня свысока. Цепь тяжелеет. Душно.

***

      А я резко открыл дверь в комнату. Злость переполняла меня. Глаза видели тебя туманно, всё плыло. Роковые слова были сказаны, и как я проклинал себя за это! Кому открыто твоё сердце? Твои слова тихие, но для меня были подобны грому. Всё должно было быть иначе, не так, не сейчас. Мы не понимали друг друга. Усмирить чувства я был не в силах: злость, печаль и горечь буйными потоками выходили наружу в дрожи и слезах, наполняли кровью уши, щёки и вставали твёрдым колючим комком поперёк горла, не давая мне вымолвить ни слова.       Я потерял грань между любовью и дружбой. Но что значили наша ненависть, наша тихая симпатия, связавшая, оцепившая нас, наши детские клятвы в верности, которые никто из нас не нарушил до сих пор, тепло, которым я дышу рядом с тобой, и тепло, которое я стараюсь тебе дать, — разве не из этого складывается любовь?        Нам нравилось гулять подолгу, и мы ненавидели расставания. Я часто слушал, как ты играешь на пианино. Меня, ничего не смыслящего в музыке, поражала твоя игра — как легко, облачно, но точно бегали твои пальцы по клавишам и какие трогательные звуки рождало каждое твоё прикосновение к инструменту.       А твой поцелуй, ты помнишь? После долгой разлуки я встречаю тебя на крыльце твоего дома. Ты заводишь меня в темноту коридора, я вручаю тебе маленький подарок (тебе нравились красные воздушные шарики), а ты бросаешься мне на плечи, прижимая к белой стене и целуешь в щёку — быстро, почти что неощутимо, точно прикосновение пёрышка, — и тут же будто смущаешься от своего поступка. Моя спина белая, лицо покраснело, а в мыслях раздаётся: «Боже, боже, боже...»       Не помню, сколько длился тот разговор. Мы бродили по комнате; садились на кровати друг на против друга, я прислонялся к стене, пытаясь вжаться в угол, а с твоей стороны сыпались вопросы. Я не знал, как на них отвечать. Наше время подходило к концу.       Я обессилел, и ты прижимаешь меня к груди. «Как же бьётся твоё сердце», — говоришь ты, положив руку мне на спину и грустно смеясь. Оно действительно бешено стучало; эхом сердечный барабан отдавался в ушах, заглушая всё вокруг. Я тихо шептал просьбы о прощении. Мне жаль, что всё случилось именно так.

***

      Кажется, я понимаю, откуда взялась эта удушающая цепь. Я был настолько ослеплён любовью, что не заметил, как стал её рабом. Твоим рабом. Она меня душит, мне страшно не хватает воздуха, а кровь начинает идти с новой силой. Я был готов к боли, к острому клинку под ребро. Был уверен, что переживу ранение, что не страшно, но почему так больно мне и так невыносима, губительна эта боль? Конец близок, но слишком медленно смерть идёт ко мне. Я вижу: цепь порвана.

***

      Я проводил тебя, не смея смотреть в глаза. В груди полыхал пожар. Мы попрощались, я закрыл дверь. Ещё долго я стоял там, в коридоре, не решаясь вернуться домой, размышляя о случившемся. Вышел на балкон и глядел вниз с высоты. Слёзы катились по носу, неприятно щекотали его и капали вниз, спустя мгновения разбиваясь там, в низине, куда был направлен мой взор. В ушах шумело море, голова стала тяжелей, гудели мысли, перекрикивая и сбивая друг друга, и я не мог понять сам себя. Дул мартовский ветер, камень балконовских плит впивался в пальцы и морозил их ночным холодом. Небо высоко.

***

      Я закрываю глаза и перестаю бороться с морем, с душащей меня цепью, с кровью. Отдаюсь волне, позволяя ей отнести меня, куда она сама захочет. Мне всё равно. Больше не чувствую ни кровоточащей раны, ни холодной цепи — пустота поглотила меня. Могильный туман окутал поле.

***

      В тот вечер я вернулся домой без сил. Сон моментально затянул меня; грёз не было. Я не говорил с тобой об этом. Мы поклялись, что больше не вспомним о том, что случилось. Моя ревность стала причиной перелому — мы больше никогда не будем общаться так, как прежде — непринуждённо и трогательно. Остался осадок — терпкий и густой, с запахом пепла, — как от глубокой раны остаётся шрам.       Но в следующие несколько дней я ощутил некоторую лёгкость: с моих плеч будто спала огромная скала, которую я носил все эти годы и так привык к её тяжести, что она не была мне противна. Мой шаг стал воздушнее, думы светлее и чётче, будто до этого им мешала какая-то ширма. Я стал видеть и слышать больше, чем когда-либо, хоть на сердце всё ещё было нелегко.       Мы всё ещё будем вместе, я буду с тобой, но многое нужно ещё понять и увидеть. Отпускай мою руку.

***

      Я резко открываю глаза, понимая, что цепь совсем ослабела. Всё это время она держала меня в узде, не позволяя ступить и шагу в сторону. Моё признание стало моим же освобождением из плена. Морская пучина отступает. Цепь ослабевает и падает мне на грудь, как тканевая лента, и вот я уже могу поднять её рукой. Рана затянулась, оставив на своём месте красный рубец — сувенир на память. Я вновь вижу звёзды: они всё так же блистают, переливаются своим светом и улыбаются мне со звёздного склона. Я летал среди них, когда был с тобой, и не думал, что упасть так легко и больно. Я снова почувствовал крылья за спиной.       Приподнимаюсь на локтях, трава неприятно впивается в кожу. Вокруг меня поле, вдали виднеется тёмный лес, едва слышна река. Ветер стих. Из моей сумки выпали клочки бумаги. Всё так спокойно и тихо, и точно не было ничего: ни морей, ни цепей, ни ран. Не было ни любви, ни ревности, ни смерти — верно это всё страшный сон, сказка, придуманная мной.       Нам нужно было освободиться ещё очень давно. Мы отпускаем друг друга в полёт, и пусть наши крылья служат нам верой и правдой.        Я жив.