Трудно дышать

У мудреца спросили: Сколько видов дружбы существует? Четыре — ответил он. Есть друзья, как еда — каждый день ты нуждаешься в них. Есть друзья, как лекарство, ищешь их, когда тебе плохо, есть друзья, как болезнь, они сами находят тебя. Но есть такие друзья, как воздух — их не видно, но они всегда с тобой. Осаму закрыл книгу, размышляя над этими словами. Навряд ли он сможет подтвердить или опровергнуть эту фразу. Хотя… Накаджима Атсуши уже давно стал его другом, или хотя бы приятелем. Они общаются с ним каждый день, то на работе, то во время досуга, но всегда эта беседа какая-то легкая и непринужденная. Определенно первый тип. Сасуноке Одасаку бы его лекарством. А бар Люпин, в котором он собственно говоря и находится, стал некой больницей. Но сейчас, когда его могильная плита уже начала выцветать от времени, Дазай остался без поддержки. Анго Сакагучи стал для него болезнью. По вполне понятным причинам. Шатен желал его убить при первой встречи, но пока удобного случая не подвернулось. Но… Кто тогда для него является воздухом? Куникида, который вечно хочет заставить его работать? Нет. Маленький монстр-сладкоежка, именуемый Рампо? Тоже не вариант. Но тогда кто? На спину ложится маленькая ладошка. — Не ожидал тебя здесь увидеть, предатель. По какому ты празднику ты решил мне нервы окончательно изгадить? Дазай поворачивается к бывшему напарнику. Все такой же красивый. Медные локоны струились по плечу, а глаза, может и смотрели с явной ненавистью, но все-таки в них еще читались искорки заботы. Той самой заботы, которой он дарил ему в каждом поцелуе. Каждое слово, которое он когда-то ему говорил было пропитано настоящей любовью. А Дазай что сделал? Сбежал. Сбежал, поджав хвост. Не пытался переманить с собой его солнце. Не пытался помочь ему. Просто бросил. Как использованную игрушку. Аж самому стало противно, от осознания того, что сделал с Чуей. — А что, цепному песику все-таки стало грустно без хозяина? — легче притворится бесчувственной мразью, нежели признать, что глубоко в душе ты скулишь от боли. Накахара лишь как-то грустно улыбнулся, и сел рядом с ним, сразу заказывая себе любимое красное полусладкое. Дазай был изрядно удивлен, что впервые за столько лет он не отреагировал на такое прозвище. Когда напиток принесли он задумчиво покрутил к руке бокал, смотря за маленьким алым морем внутри его. — Осаму, а, Осаму, — начал он, — вот, представь, что ты по локоть в крови. Твое сердце, в отсутствии которого не сомневается никто, просто разрывается и трещит из-за вины. И вот, наконец, кто-то обращает на тебя внимание. Дарит ласку, любовь, и ты думаешь, что вот — долгожданное счастье. Парень сделал небольшой глоток вина, а потом облизнул губы. Нет, он не пытался никого соблазнить, просто ему нужно было собраться с мыслями. Собрать волю в кулак. — Когда тебя такой человек бросит, что первым делом придет тебе в голову? — задал он решающий вопрос. У Осаму перехватило дыхание. Было и без дополнительных слов понятно, к чему клонит его напарник, хоть и бывший. Парень смотрел себе в колени, а его губы пролепетали: — Думал бы, что он вовсе не заботился обо мне. Что это нужно было только ему, и он все делал только из собственных желаний. Использовал в личных целях. Возможно, я бы даже ушел в запой. Или у меня бы появился очередная цель для самоубийства. Чуя горько ухмыльнулся. — А теперь, скажи-ка мне, Осаму, почему этот человек должен по твоему жить? Почему именно Чуя стоит перед ним. Он бы позволил исполнится этой воле кому угодно, но не ему. Даже если он сейчас предложит двойной суицид, он не позволит. — Может, потому что по тебе будет скучать Кое? Очередной глоток, скорее для смелости, нежели для вкуса. — А по твоему Акутагава по тебе не скучал? Босс тоже по твоему не пропитан к тебе симпатией? Или… Хотя нет, ты ведь даже не оставил хоть клочка бумаги. Конечно, тебя весь мир ненавидит. Да? Все чего от тебя хочет Мафия, так это чтобы ты всех без разбору убивал. И нет на свете тех, ради которых можно хоть попытаться жить. Знаешь, Осаму… А я ведь когда-то и в прямь верил, что ты меня любишь, — Чуя слабо улыбнулся, — Не осуждай меня, когда ты мне каждый день это втирал, вместе с поцелуями, вместе с рассветами вдвоем, вместе с каждым мгновеньем, проведенным вместе, в это не так уж сложно и поверить. Так скажи мне, Осаму, стоило ли мне хранить все эти секунды у себя в сердце, или их надо сжечь, как ты сжег плащ, подаренный Мафией? А может, по твоему, проще сжечь себя? Картинка уже плывет от слез. Господи, что он натворил? Пытаясь стать добродетелям, он лишь оставил ненависть в сердце того, кто был готов пойти с ним в огонь и воду. — Сгореть заживо? Звучит заманчиво, согласись. Смерть мучительная, но я предпочту именно ее, нежели жить с разбитым сердцем. Когда шатен поднял глаза на рыжеволосого, его охватил ужас. Он поливал себя остатками вина, а потом поднес к себе зажигалку. Языки пламени охватили его тело. А он стоял и смеялся в истерике: — Не против, если твою мечту исполню я? Шатен подскакивает на постели. Сердце стучит бешено, что аж в ушах отдает этот стук. Он берется за лицо, что бы хоть как-то успокоится, но понимает, что плачет. Рыдает взахлеб, потому что был уверен, что он спит. Чуя — вот, кто его воздух. Завтра он ему признается, а пока ему нужно выйти и подышать. «Интересно, а как он отреагирует на такое заявление? — думает шатен, попивая разогретое молоко, — Наверняка ударит, а потом поцелует. Как в какой-нибудь романтичной комедии». Он взял телефон, набирая до боли знакомый номер телефона. — Привет, Чуя. Это Осаму. Я пойму, если ты заблокируешь меня, или типа того, но перед этим выслушай меня, пожалуйста. — Скумбрия, ты единственный обмудок, который способен написать мне в три ночи, да еще и после пяти лет молчания. Поэтому, я даю тебе 5 минут, чтобы объясниться. — Хорошо. Это не займет много времени. Ты завтра свободен? — Ты мне пишешь в ночь глухую, для того что бы пригласить меня куда-то? — Если я скажу, что это очень важная встреча, то ты пойдешь? — Ладно, смогу выкроить себе часик другой. Где-то в 17 буду весь в твоем распоряжении. Куда мне ехать-то? — Я тебе скину адрес. Про себя исполнитель цыкнул: «Ты серьезно думаешь, я когда-нибудь забуду место твоего признания? Может, я и делаю вид, что я совершенно не романтик, но это не делает меня тупоголовым, в отличии от тебя.». Следующее утро, бывший мафиози сидел все рабочие сутки как на иголках. А на вопросы о столь странном поведении он лишь отмахивался, типа «Просто фильм вчера смотрел очень интересный» или «Не твоего ума дело, Куникида, тебе все равно никогда не понять проблему завоевания чужих сердец». Когда часы уже показывали 16:40, Дазай был на месте. Он держал букет в руках, как сделал во время признания. Красные камелии — вот каким цветам он отдал предпочтение. Он думал о всех моментах с его рыжиком. Он скучал по их поцелуям. Чуя знал толк в них. Нежные, полные искренности, которая была вторым именем Накахары. Никто также не мог. А Осаму и не испытывал. — Эй, Осаму, к твоему сведению, я стою тут уже 15 минут, — послышался едкий смешок из-за спины. Дазай разворачивается к своему солнцу, которое дарит ему ту же улыбку, которую подарил ему когда-то во сне. Горькую, с легкой усмешкой, но все-таки печальной. От этого снова защемило сердце. — Знаешь, Чуя, ты никогда не умел врать, — сказал шатен, мягко притягивая его к себе свободной рукой. Голубоглазый теперь улыбался намного счастливей, — Я знаю, что вел себя как последняя скотина, и хочу извинится за это. Ты заслуживаешь лучшего. Лучшего, чем твоя жизнь. Лучшего, чем твоя работа. Лучшего, потому что для меня ты именно такой. Самый лучший. Чуя, мой милый Чуя, прости меня, пожалуйста. Последние слово Осаму произносил уже чуть дрожащим голосом, он снова плакал. Его мягко обняли, прижимая ладонями к лицу. — Дазай, ты просто придурок. Любимый придурок. Не бросай меня больше… Мне без тебя трудно дышать…