Мутаген

— Здравствуй, доченька, — произнёс хриплый старческий голос. Я как раз вернулась домой после короткой прогулки и уже вставила ключ в замочную скважину, когда услышала его за спиной. Обернулась — у двери стояла бабушка Ольга: маленькая, сухонькая, в старом платке, который она носила в любую погоду. В одной руке она держала пустую переноску, в другой — тканевую сумку, где обычно лежали корм и маленькое полотенце. — Пришла за своей старушкой, — улыбнулась она. — Соскучилась я по ней. Я невольно улыбнулась в ответ и открыла дверь шире, пропуская её в прихожую. Ольга оставляла мне свою кошку на несколько дней: уезжала к внукам и попросила присмотреть. Муся была старая, слабая, с чёрной шерстью, уже тронутой редкой сединой; я ставила ей уколы, кормила по часам, давала таблетки и следила, чтобы она не прятала их за щёку. — Как она? — спросила Ольга, заглядывая мне за плечо. — Лучше, — ответила я, ставя ключи на полку у зеркала. — Ела нормально. Уколы перенесла спокойно. Таблетки, правда, пыталась выплюнуть, но мы договорились. Бабушка облегчённо выдохнула, и плечи у неё сразу опустились. Они с Мусей давно были неразлучны: Ольга кормила голубей на лавочке у подъезда, а кошка грелась у неё на коленях и смотрела на прохожих так, будто весь двор принадлежал лично ей. Я часто проходила мимо, гладила это спокойное чёрное создание, а Муся лениво щурилась, принимая ласку как должное. — Сейчас принесу её и лекарства, — сказала я, стягивая обувь. — Только не давайте ей колбасу, ладно? Ей нельзя. — Да знаю я, знаю, — смутилась бабушка, прижимая переноску к боку. — Просто она так просит… — Она всех обманывает. У неё талант. Ольга тихо рассмеялась. Смех у неё был слабый, сиплый, но добродушный. Муся лежала в зале на моём старом пледе, свернувшись чёрным комком. Услышав голоса, она подняла голову, лениво моргнула и недовольно дёрнула ухом. — Сейчас пойдёшь домой, мадам, — сказала я ей, проходя к столу. Кошка посмотрела на меня с таким видом, будто это я жила у неё, а не наоборот. Я взяла пакет с лекарствами, проверила глазами расписание приёма и уже хотела вернуться в прихожую, когда взгляд сам собой зацепился за окно. Небо наливалось грязным, коричневым смогом. Густым и тяжёлым. Словно кто-то размазывал по нему ржавую пыль. Дома напротив стали плоскими, мутными, как декорации за грязным стеклом, а двор под этим светом будто потерял глубину. Я нахмурилась. Пожар где-то. Или выброс с завода. Мысль не успела оформиться до конца. В висках резко ударило болью, зрение помутнело — будто на глаза накинули мутную плёнку. Я схватилась за край стола, но пальцы почти сразу ослабли. В груди появилось давление. Будто воздух внутри стал слишком густым и больше не помещался в лёгких. Из носа потекло что-то тёплое. Я подняла руку, посмотрела на пальцы и увидела кровь. — Трис? — донёсся из прихожей встревоженный голос Ольги. — Доченька, что с тобой? Я хотела ответить, но язык будто прилип к нёбу. Муся резко вскочила с дивана, выгнула спину и зашипела в сторону окна. Её зрачки расширились до чёрных кругов, шерсть поднялась вдоль хребта, и в этом кошачьем ужасе было что-то первобытное, отчего моя собственная паника стала только сильнее. Ольга шагнула из прихожей в комнату, переноска глухо стукнула о стену, но я уже почти не видела её лица. Пол поплыл, столешница ушла из-под ладони, колени ударились о ламинат. В ушах зазвенело — тонко, протяжно, невыносимо, как если бы кто-то провёл иглой по стеклу. Последнее, что я услышала перед темнотой, — короткий испуганный вскрик бабушки Ольги, которая в эту же секунду бросила переноску, взялась за голову и посеменила к выходу, словно из-за боли перестала адекватно мыслить. Потом мир потух.

***

Когда я очнулась, первое, что почувствовала, — холод пола под щекой. Я лежала в зале, рядом со столом. Свет стал грязным, коричневатым, будто день пропустили через копоть. Несколько секунд я просто смотрела перед собой и не могла понять, где нахожусь. Пространство возвращалось медленно: ножка стола, край пледа, опрокинутый пакет с таблетками, засохшая тёплая корка под носом. Потом память ударила обрывками. Бабушка. Муся. Лекарства. Небо. Кровь. Я резко подняла голову — боль прошла по черепу тяжёлой волной. — Бабушка? Ответа не было. Я с трудом поднялась на локоть, потом села, держась за край стола. В прихожей валялась пустая переноска. Рядом, на полу, лежала тканевая сумка Ольги, из неё высыпалось маленькое полотенце и пакетик корма. Дверь в квартиру была приоткрыта, и из подъезда тянуло холодом, дымом и чем-то ещё — резким, химическим, чужим. Бабушки не было. От этого стало хуже, чем от крови, боли и коричневого света за окном. — Муся? — позвала я хрипло. Из-под дивана донеслось тихое, сдавленное шипение. Я наклонилась и увидела два жёлтых глаза в полумраке. Муся забилась глубоко под диван, прижав уши к голове. Она не мяукала, не просилась на руки, не пыталась выбраться к хозяйке. Только смотрела в сторону прихожей и дрожала так, что плед на краю дивана едва заметно подрагивал. Снаружи прогремел взрыв. Я вздрогнула всем телом и, пошатываясь, поднялась на ноги. За окном голуби сорвались с крыши целым облаком — чёрно-серым, беспорядочным, бешеным. Они метнулись над двором, как пепел, поднятый ветром. Я подошла к окну и прижалась ладонью к стеклу. На улице горела машина, врезавшаяся в столб. Пламя жадно пожирало капот, дым валил вверх тяжёлой занавесью, двор дрожал от жара и казался нереальным, будто я смотрела на него не из своей квартиры, а через экран старого телевизора. В воздухе висел коричневый смог. Он лежал на городе плотной крышкой, не двигаясь как нормальные облака. Двор был пуст. Пуст до неправильности: ни криков, ни бегущих людей, ни сирен, ни хлопающих дверей. Только горящая машина, дым, лавочка у подъезда и рассыпанные голубиные перья, которые ветер тащил по асфальту. В квартире не было бабушки. Она ведь была здесь. Только что. В моей прихожей. Где она? Я схватила телефон. Рука дрожала так сильно, что экран не сразу среагировал на касание. Я набрала бабушкин номер и прижала телефон к уху. Гудки. Долгие. Глухие. Бесполезные. Я перезвонила. То же самое. Потом набрала скорую. Полицию. Экстренную службу. Каждый раз — пустые гудки, будто линии ещё существовали, но на другом конце уже не осталось никого, кто мог бы поднять трубку. — Ничего не понимаю, — прошептала я. Я должна была закрыть дверь. Спрятаться. Задвинуть шторы. Подождать хоть какого-нибудь сигнала, хоть сирены, хоть человеческого крика. Но бабушка Ольга была где-то там, за приоткрытой дверью, а на полу в прихожей лежала её сумка — доказательство, что она не ушла спокойно и не передумала забирать кошку. Муся снова зашипела под диваном. Я обернулась. Кошка смотрела в прихожую. И тогда я услышала шаги. Они доносились с лестничной площадки: тяжёлые, гулкие, неровные. Между каждым шагом была пауза, слишком длинная для обычного человека, и в этой паузе подъезд будто задерживал дыхание. Я медленно пошла к двери, стараясь не наступить на рассыпанные таблетки. Пол под ногами казался шатким, как палуба. В прихожей холодный воздух касался щиколоток, дверь оставалась раскрытой на ладонь, и через эту узкую щель было видно часть площадки — серую стену, облупленную краску, край соседской двери. Шаг. Пауза. Ещё шаг. Звук был тяжёлым и мокрым, словно кто-то волочил по ступеням грязную ткань или повреждённую ногу. Я осторожно выглянула в щель. На площадке у соседской двери блеснули капли крови. Свежие. Тёмные. Неровные. Они тянулись дорожкой вниз по лестнице, будто кто-то прошёл там совсем недавно, касаясь стены или перил окровавленной рукой. Меня затошнило. — Бабушка Ольга? — прошептала я. Шаги остановились. От этой внезапной тишины стало хуже. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его услышит весь подъезд. Разум шептал: молчи, закрой дверь, не зови, не привлекай внимания. Но другая часть меня — упрямая, глупая не могла принять, что за дверью может быть раненый человек, а я просто спрячусь и позволю ему умереть. Я глубоко вдохнула — воздух пах гарью и металлом. — Эй! — позвала я громче. — Вам нужна помощь? Я пожалела об этом сразу. Наверху что-то резко дёрнулось. По лестнице прокатился влажный скрежет, затем раздался вопль. Животный, рваный, он ударился о стены подъезда и вернулся ко мне рваным эхом. В этом звуке была слепая ярость и голод — такие чистые, что у меня перехватило дыхание. Я отпрянула, пытаясь захлопнуть дверь, но в тот же миг сбоку распахнулась соседняя. Чья-то рука схватила меня за плечо и резко дёрнула в сторону. Я вскрикнула, но ладонь тут же накрыла мне рот, вторая рука обхватила за талию и втянула в чужую квартиру. Всё произошло за секунду: моя дверь осталась приоткрытой, коридор метнулся перед глазами, чужая прихожая ударила чужим запахом, крови и дыма. Дверь за моей спиной закрылась почти беззвучно. Тот, кто втащил меня внутрь, прижался к ней всем телом, удерживая замок ладонью, будто боялся даже щелчка. Его дыхание было горячим, сбитым, и я чувствовала, как дрожит его грудь у моей спины. — Тише, — прошептал он почти без звука. — Не дыши так громко. Я вцепилась в его руку обеими ладонями, не столько пытаясь освободиться, сколько удерживая себя от крика. Через узкую щель между его пальцами я втягивала воздух коротко и неровно, но он только сильнее прижал ладонь к моему рту и едва заметно качнул головой. За дверью кто-то спускался по ступеням. Медленно. Неровно. Мокро. Шаги приблизились к площадке и остановились прямо напротив квартиры. Несколько секунд не происходило ничего, кроме низкого, хриплого дыхания за дверью — дыхания зверя, которому тесно в человеческой груди. Потом раздался треск. Будто внутри чужого горла ломались сухие ветки. Я не видела того, что стояло в подъезде. Не знала, что случилось с небом, с городом, с бабушкой Ольгой и людьми за стенами. Но уже понимала: за дверью был не человек. И всё, что было до этого вечера, закончилось.