авангард

В Ольге Ричардовне Сапоговой раздражает все: картавый американский акцент, импортные польские пиджаки, сидящие хорошо даже на ее костлявой фигуре, ежеутреннее мурлыкающее «good morning, my dear!» и фальшивая радостная улыбка в керамические 32, в которой нет ничего человеческого. Лида Грачевич неизменно кривит рот в некрасивой гримасе, стоит начальнице появиться в поле ее зрения, но женщину выходки журналистки только лишь веселят: девчонка пока не замечает, как плотно удавка ложится на ее тонкую шейку. Сапогова смотрит куда-то сквозь Грачевич и задумчиво крутит глобус, стоящий на столе в кабинете, а представшей пред ее светлыми очами девчонке вдруг кажется, что земля уходит у нее из-под ног; она сердито дергает вниз очки, протирает черным рукавом водолазки запотевшие стекла и спрашивает у начальницы: «Ольга Ричардовна, вызывали?» (и очень, очень старается, чтобы голос предательски не ломался). Из всех многочисленных «почему», связанных с директрисой Девятого канала, журналистку больше всего интересует только одно: почему та столько пьет и при этом не пьянеет. От Сапоговой не пахнет алкоголем, на щеках не горит больной румянец, глаза не сияют лихорадочным блеском, язык не заплетается, выбалтывая позорящие Ольгу глупости, и Лиду даже охватывает азарт от того, какой нелегкой задачей оказывается собрать компромат на начальницу. Улыбка у женщины змеиная, взгляд цепкий — вот она вся, роскошная Мисс Америка-1986, выбивающая из колеи одним лишь фактом своего существования на этой грешной земле. Все картинные жесты Ольги Ричардовны выданы по предписанию врача — психиатра, конечно — и отмерены на аптекарских весах, не допускающих передозировки; все улыбки внесены в строгое расписание, втиснувшись между первым стаканом благородного напитка для настоящих человеческих людей, деловой встречей с президенткой Нателлой Стрельниковой, вторым стаканом и приездом личного парикмахера прямо в телестудию. Грачевич, увы, не подходит ни к статусу Сапоговой, ни к элегантной сумочке (Лида щурится, прикидывая, сколько ее зарплат скрывается за этой чешуйчатой кожей невинно убиенной змеи, ставшей после смерти аксессуаром для змеи побольше и поопасней). Сердце Ольги Ричардовны проспиртовано и уже давно хранится в том глобусе на столе; «покрутим еще», — передразнивает начальницу журналистка, картавя больше Сапоговой. Директрису Девятого канала ни кислота не возьмет, ни радиоактивное болото, ни катамарановские опг, хотя у Грачевич, знаете, серьезные связи в «Железных рукавах». Журналистке давно кажется, что ее саму кто-то в болоте схватил за лодыжку и тянет вниз, в топь; в вещих (и не очень) снах она так часто видит свои руки у начальницы на бедрах, что начинает подозревать какой-то сглаз или приворот на крови — в роду Сапоговой были ведьмы, Грачевич готова ручаться! Провод микрофона затягивается на шее Лиды туже, превращая мир перед запотевшими стеклами очков в авангард; Ольга Ричардовна сладко улыбается и пододвигает к девчонке благородный напиток для настоящих человеческих людей, подозрительно пахнущий виски. Второй стакан всегда идет легче первого.