Начала ксенобиологии

      Мы решили разместиться в бункере, остерегаясь заходить в поселение: ксеноантропоиды боятся подземных убежищ, а чем мы ближе к Трагосу, тем их больше в округе, и заступничество Визенбауэра для них ничего не значит. На него навалятся толпой и задержат, нас – перебьют. Торговский раздал белковый паёк, Крант назначил часовых. Остальные разместились кто где, но ближе к выходу и дальше от блока управления. Я остался рядом с Торговским. Непростой это человек оказался. Из всего отряда единственный, кто занимался гражданским делом, а не военной службой и убийствами – не считая меня, разумеется. Но если Торговского можно считать исконной частью отряда наймитов, как интенданта, то я не такой. Ещё в Граце я представился как психолог-когнитивист, специалист по ментальному противодействию, но много ли смысла в этих словах, если на самом деле не бывает псиоников? Если всё это или находится в виртуальном пространстве, или иллюзии? Крант об этом догадывается, но он предпочитает не углубляться в темы излишне отстранённые. Торговский ковырялся в белковом секрете. «Мы к тебе всё обращаемся не то по фамилии, не то по прозвищу» - сказал я. «И у тебя, и у всех здесь такого вопроса раньше не возникало, - проговорил Торговский, и добавил – а если и узнаешь, то к чему тебе моё имя?»       «Тебе правду можно сказать?» - спросил я.       «А что же это за правда такая, что тебе спрашивать нужно, прежде чем поделиться ей? Мне уже далеко за сорок лет, я разной правды нахватался. А ты в два раза младше меня, и считаешь, что есть такая уникальная правда, о которой я ещё не слышал от твоих сверстников?»       «Ты прав. Я от большой нужды здесь, и не чувствую себя своим среди них. Я, возможно, утрирую, но это не первая группа, которая меня не принимает»       «А разве обязаны? От тебя, Брук, для них польза должна быть в бою, и если мы столкнёмся с псиоником. А во всём остальном положись на Кранта, на меня. С другими меньше общайся, вреда не будет. Они больше боятся, чем ты, потому что они-то убивали, и чувствуют себя выше – а чем выше забираешься, тем сильнее боишься».       «Но ты же не моральное имеешь в виду?» Торговский как-то странно посмотрел на меня. Так, словно бы я сказал нечто, что он не подразумевает, но такое, к чему только люди моего склада могли бы прийти.       «Нет. Я говорю об их человечности. Это отрицательный подъём, потому что убийствами не поднимешься выше собственной человечности, только укоренишься».       «Какая в этом человечность?» - спросил я.       «Самая натуральная: это по нашей природе предписано, одному резать другого. И они не страдают, потому что у них нет такого, чтобы было о чём страдать. Об упущенной выгоде могут, по несчастной любви, но не по тому, что ты имеешь в виду» - Торговский перестал ковыряться в белковой массе и съел её. Я подсел к нему, подоткнул под голову вещмешок и лёг.       «Ты как специалист должен понимать эту разницу» - на такой вопрос у меня ответ заготовлен заранее:       «В том и дело, что как специалист – а такой ситуации ещё не было, чтобы мои навыки понадобились»       «У нас здесь когнитом лишил наполовину зрения Бисклифа, а несколько человек поседели, и ещё парочку довёл до тремора. Не ситуация, Брук?» - этот вопрос задал один из наймитов, по фамилии Доходяженко, или просто «Доход».       «Здесь бригада анти-псиоников нужна, чтобы быстро обезвредить этот когнитом. А свой план я Кранту уже изложил, и вот когда он попробует, тогда вы и узнаете, чем я решил разобраться. Уверен, вас это удивит» - сказал я.       «Удивимся-удивимся» - поддразнил Доход. Он, если мне память не изменяет, был из тех, кто остался в сознании после атаки когнитома. Большинство слегло сразу, как вынули провода, и до вечера не вставали, только отползли от блока. Меня последним отключили, и я видел, как когнитом смотрел на нас, с купированным восторгом.       «Так что же, Брук?» - обратился ко мне Торговский.       «Мне неприятно тебя так называть. Это нивелирует твою значимость» - ответил я.       «Калькуттовский - коротко бросил Торговский, - но только тихо и наедине».       Доход посмотрел на него с недоумением, но промолчал.       «У меня эта фамилия говорящая, досталась от предком-иммигрантов. Они в Восточной Европе, в какой-то из стран – не то Румынии, не то Венгрии, не то вовсе Польше – держали птицеферму. Три поколения, и, как настоящие почтенные бюргеры, передавали самому умелому отпрыску. Только птицу, которая шла не в птицекомбинат, они самостоятельно перерабатывали на корм для скота. Этот мы готовили неофициально и раздавали по соседям, то есть в рамках нетворкинга. Мы эти смеси даже не продавали, просто раздавали. Ну вот, как мой отец получил хозяйство, поначалу всё шло как у деда, без происшествий. Только соседей меньше стало: у них скот с каким-то нетипичным штампом оказался. Настолько, что даже комиссия приезжала, всё снимали мерки и проводили расчёты. А потом оказалось, что этот вирус мы им подкинули. Случайно, не специально. У нас же всех больных и невылупившихся одинаково в пресс спускали, а там от них масса белковая, в этой массе микроскопом не углядишь, кто чем болел. Вот мы, сами о том не подозревая, и скормили соседским скотам пару-тройку вирусов. Мутировавших. От него людям тоже какие-то проблемы вроде как светили, но мы об этом узнать не успели: отец со всем, что было на руках, в Остарину иммигрировал. Случилось это незадолго до гражданской войны… - сказал Торговский и затих.       Долгая впереди ночь. Я уже потом узнал, что Калькуттовский – это прозвище, которое в фамилию трансформировалось. Это в Индии был город, а поскольку пращур Торговского разводил в основном индюшек и индеек, то от этого «индийского петуха» и пошло такое прозвище. Одно до сих пор мне не удалось узнать: насколько бесправным был пращур, что у него не то что фамилии не было, у него возможность её получить появилась только при каком-никаком, а достатке? Что это за страна была, откуда он пришёл без фамилии, и где он был рабом?       «Как началась война, отца взяли за спекуляцию. Мы как раз начали бизнес налаживать, но с документами вышла заминка. И тут приходят военные, и спрашивают: чьё хозяйство, кто оставил товары, почему нет маркировки и вот всё такое прочее. Товары они изъяли, кстати. И не только у нас. И отца забрали, с ним ещё полсотни человек. Даже нашего трэлла, ксеноантропоида. Надо было кому-то разгребать завалы, людей спасать и людей хоронить. Если посмотреть с глобальной исторической перспективы, Остарина пострадала не очень сильно: всего двадцать городов потеряли, и это тебе не миллионники, а моногорода, где половина населения на заводе, остальные – по агломерации разъехались. Но вот даже в таком случае всех преступников, причастных и не очень отправили на каторгу. Мы отца видели дважды: лицом к лицу, когда прощались, и косвенно, когда нам отдали его вещи. Мать запретила их трогать, а я всё равно успел схватить браслет с группой крови и индексом заключённого. Мать думала, что раз отец от цитостатической болезни сгорел, то браслет мне руку до костей ошпарит. Но ничего, просто косточки мягче стали, после первого перелома всё срослось и восстановилось. Это тридцатилетней давности всё, Брук. Я любил отца, но со временем забыл его, забыл про радиоактивные пустоши, о нужде. У меня очень рано появилась семья, и всё это отошло на дальний план.       «И эту историю расскажешь?» – спросил я.       «Я бы и про отца не стал бы говорить, но мне о этом напомнил когнитом. Как первый мальчик родился с постнуклеарным отногенезом, и у нас не было средств на криокамеру. Потом девочка, и снова мальчик. И вот, наконец, Артём оказался крепче всех. Не было у нас другого выбора: моя жена из приютских, им хуже пришлось. И я её никогда не винил в этом. За усиленный паек тогда все трудились, особенно такие, кто на свете один, и кого не жалеют, когда ресурсов не хватает».       Я решил промолчать и не напоминать о собственных болезнях. Я знаю, что это за диагноз и чем он опасен. И мои родители частично, но избавили меня от опасных последствий этого недуга. А Торговский и все эти взрослые люди, встретившие волну новых недугов, могли только собственным примером показать, что нужно продолжать жить. Не мне и не вам их судить за детей, чей организм оказался нежизнеспособным. «А ты что видел? - спросил Доход, и добавил - ну, когда этот уродец разозлился?» «Спекуляцию. Я никогда ей не занимался таким образом, чтобы навредить людям или нажиться на этом, а эта машина извратила всё так, и показала мерзости. Я никогда бы не стал продавать всё это» - ответил Торговский. «У меня вот тоже были мерзости. Я очень худых видел, и их держали в болоте, потому что они вечно голодны, а под трясиной им есть некого. И уродец меня туда к ним сбросил. Я всё это видел, но ничего не чувствовал – как они меня ели» - сказал Доход. Когнитом. Для упрощения производства и контроля в них переделывают нервные трубки эмбрионов. Этим занимаются engelmacherin, специалисты по пренатальной медицине. Причём специалисты широкого профиля: они и нейрохирургией занимаются, и сеттлеретикой, и фармакогнозией - но только с эмбрионами. И всё это в рамках жестокого – но закона, согласно которому эмбрион не обладает правами человека. Я придерживаюсь, как и тогда, так и сейчас, позиции противоположной, и я не один такой человек, который желает прекратить эту бесчеловечную практику. Этим вечером мы почти лишились рассудка, потому что утбурд, без имени, без прошлого, живая материя, решил отыграться на нас. В чём нам повезло, так это в том, что он забыл о настоящих человеческих чувствах. Наведённые им иллюзии и воспоминания не нанесут вреда подготовленному человеку. Или обывателю, или душегубе – словом, тех, у кого стоит психологический барьер стоит, очень простой и надёжный. Но в следующий раз когнитом пойдёт дальше, и преодолеет этот барьер: ударит по эмпатии, чтобы человек в припадке милосердия освободил мучимых призраками прошлого товарищей. Это один из возможных вариантов. А у него было время найти слабые места в человеческой психике. И надежда здесь на Кранта, который человек только по базовой комплектации, стойкость добровольцев и меня, как единственного с компетенцией по когнитивным искажениям. До утра бы проспать часов шесть-семь.