Начала ксенобиологии

История, — покачал вертикальной длинной головой, — не правится разумом.

А. И. Солженицын, «Красное колесо. Узел I. Август Четырнадцатого»

      «Не забудь добавить lectori benevolo salutem, Брук. Мне нравится эта формулировка», — сказала я.       «Тебе, может, она и нравится. А читателю она будет непонятна».       «Ты снабди её примечанием. В мемуаре огромное количество терминов нуждается в пояснении. Ты их понимаешь, возможно, я их понимаю. Но наш читатель… Например, мои родители, начитаны в меру своей специальности. И они точно не знают варианты немецкого языка, популярные в те времена: ни остаринский диалект, ни денглиш, ни найтонский высокий. Читать со словарём мемуар всё равно что… Ох, Брук, дядюшка, когда ты учился, что у вас использовали в качестве учебного материала, для демонстрации?»       «Диафильмы, — улыбнулся Брук, — такие… Двумерные картинки с голосом».       Я качаю головой, но улыбаюсь.       «Вас учили на основе нейроматричного кодирования и инспирировали методами тёмной педагогики тягу к знаниям. Тебе это далось нелегко, но не тяжелее постоянного притворства», — я включила берех, и вывела на него пару фраз. «Учителя не уделяли мне должного внимания, а выпускной экзамен я сдал без «зеницы», что они оценили достаточно высоко, чтобы аттестовать меня когнитивистом. Однако я всё равно был для них материалом. Неважного качества, к слову».       Я согласно кивнула головой.       «Давай попробуем разобраться на примере двух аффирмаций: Haberax magnus et potens, et terribilis, и Aprentis — Imperatrix mundi. Что они означают? Обозначают характеристику, да, но это первый слой смысла. А второй? Что они значат для понимающих?», — напротив каждой фразы всплыл крохотный знак вопроса.       «Они считали себя равными богам, отсюда и эпитеты. Мерсер Хаберакс действительно был могуч и страшен, последний европейский правитель-примарх. Авелина наравне с ним правила Найтонией, но не отдавала приказов. Для человека, обладающего абсолютной властью над умами, в этом нет показной необходимости», — сказала Брук.       «Но не писать же об этом в примечании. Получится слишком длинный комментарий. Обойдёмся объяснением покороче: «Хаберакс велик, силён и страшен, и «Апрентис — владычица мира», вот так», — предложила я, и Брук согласился. Я знала, что он согласится: мемуар и без того оказался больше, чем мы предполагали. Он напоминал нам гору на спутнике Тол Уинен, из гидрония. Чем глубже проникали киберы, тем плотнее становилась её структура, и на каждый слой им приходилось затрачивать на бурение в десятки раз больше энергии, чем на предыдущий. До центра они так и не добрались, крёстный Йован запретил, а галакты спорить не стали, хватило и добытого ресурса.       «Давай перейдём к сути твоего первого вопроса. То, что ты предлагаешь, называется в академической среде «voluntatem voluntas», то есть «по велению».       Брук ненадолго отлучился. Пока его не было, я взметнула по береху вверх страницы мемуара. Нашим с ним трудом, при поддержке Стоунсона, мы заложили фундамент для крупного произведения. Незнакомые слова струились вниз: при нажатии на любое из них я могла прочесть о его значении или употреблении. Некоторые из слов принадлежали уже нашему веку, наступающему двадцать третьему.       Из-за релятивистских эффектов, вызванных смещением орбиты Уинениэля, половина галактов вернулись из будущего в прошлое и принесли с собой технологии, благодаря которым они смогли отправить в будущее уже всех, кто этого хотел. Я была среди таких людей, и Брук тоже.       «Что же, — вернулся Брук, — тогда получится следующая структура: начнём с введения и предварительного слова. В нашем мемуаре не может быть пролога. Сочтём это авторской композицией, то есть моего собственного измышления. Я же имею право на авторский почерк, будучи специалистом высокого уровня, допущенного к таким информационным уровням, что картина, ранее известная, приобретает сначала в отношении ближе к тайному посланию, стеганографическому шифру, а затем, без плавного перехода, становится заговором?»,       «Дядя, дорогой мой, неужто ты настолько увлёкся мемуаром, что предпочтёшь превратить произведение в подобие игры?» — спросила я.       «Это, Веточка, от общения с Сибальдом во мне иногда, и я не даю ей выхода, прошу заметить, просыпается такая нонконформистская жила, когда и хочешь сделать что-то по уму, а ум этот в человеческом понимании отличается от нормального ума. Функционирует он до поры до времени, выполняет задачи, но то, как он интерпретирует результат, как пользуется данными способностями!»       «Ты всё ещё не можешь забыть о той шахматной партии, дядя, — говорю я. Верно, однажды Бруку Дунлайнге пришлось сыграть с самым опасным человеком в Найтонии. Да, ни победа, ни поражение ничем не обернулись бы для Брука — так заверил его Сибальд Фортескью. Но факт соревнования, и приложенные к тому силы отчасти изменили Брука, в довесок к прочим испытаниям.       «Что будет после вступительного слова? Я предлагаю сделать его частью введения, иначе структура приобретёт свойства вложенной в саму себя вещи: введение подразумевает то, что ты хотел бы сказать до того, как начнётся сам мемуар».       «Видишь ли, Вета, поскольку предварительное слово я доверю тебе, полностью, от первой строки до последнего знака, то и получится интересный ход. Да, это именно так! Ты напишешь его. Конечно, твоя роль в самом мемуаре более чем скромна… Ты появляешься спустя столько страниц, что читатель, я думаю, удивится больше, чем ты сейчас».       «Дядюшка Брук. Скажи мне, пожалуйста: в чём кроется твой замысел?»       «Мемуар слишком огромен, чтобы быть одной книгой. Но и делить его на тома я не могу, так части друг другу не равны. Оставить же часть, предположим, первую и к ней фрагмент второй — задача посильная, но бессмысленная, так как часть произведения должна быть самодостаточной и повествовать о своём периоде исчерпывающе. Оторвать же часть (а это, напомню, фрагмент целого мемуара) значит превратить его в ступеньку длинной лестницы. Но не может же быть так, чтобы первая часть, предшествующая второй, была всего лишь изложением событий, некоторые из которых, верно, были причинами последующих событий. То есть первая часть получится как задумка, завязка для следующей части. А это не так. Никто из персонажей первой части не знал и не знает, что его ждёт в будущем. Они просто жили. Читатель же, взяв в руки мемуар, должен понимать, что первая часть, и вторая, и третья, и далее, это номинальное деление, для удобства восприятия информации. Но это не первый, второй, третий том. События переплетаются друг с другом, и оставить в конце первого тома то, что продолжится во втором томе значит свести историю реально существовавших людей в некий выдуманный роман! В вымысел. А это обесценивание усилий, подвигов, желаний, стремлений, путей и дорог, какими бы они ни были!»       Брук остановился, и вновь на ненадолго отлучился. Когда он вернулся, с ним был Уильям. Кибер подкатил к столу капельницу и установил её так, чтобы она не мешала Бруку. Дядюшка сел в кресло, закатил рукав и открыл инжектор, вживлённый в коннектор внутри corpus ulnae. Уильям вставил в инжектор иглу и зафиксировал её.       «Двадцатипятипроцентный раствор сульфата магния», — проговорил Билли.       Коннектор соединяется тонкими биотрубочками со срединными венами. Под капельницей Брук сможет работать, не чувствуя дискомфорта во время переливания.       «Я помню… О своей задаче: передать не слова, но чувства, с помощью особого стиля, присущего каждому человеку, о котором будет идти речь. Но сделать это нужно особенным образом. Разделить мемуар на части и каждую часть индивидуализировать в соответствии со внутренним миром человека? Тогда многие из событий будут повторять из части в часть. Я предпочёл разделить мемуар на части, периоды жизни. Но не моей — не забывай, Веточка, что причины событий лежат в далёком, иногда даже слишком далёком от нас прошлом. Это периоды в жизни каждого персонажа, отрезок, объединяющий всех нас. Для удобства же читателя я решился добавить в начало первой части так называемые точки невозврата. Возвращаемся ли мы к ним в попытках осмыслить то прошлое, или пытаемся предположить, что могло бы измениться в будущем — вот что будет отличать их от остальной части мемуара. Каждой части сопутствуют события, происходящие параллельно с основными, или чуть позже их. Первая часть, за специфический характер изложения событий, могла бы быть даже введением, прологом, но уж слишком длинный пролог получается. Следующая, как и последующие части, уже будут соответствовать не мифологической эпохе, а кратким периодам.       Я внимательно смотрю на Брука и спрашиваю его:       «Верно ли я расслышала — мифологическая эпоха?»       «Такое название придумал не я. Чем дальше от нас временной отрезок, тем больше о нём, вследствие домыслов и недопонимания касательно сложных вещей, складывают легенд. Вот представь, что мы, сейчас с тобой, отправимся в будущее, лет на сто вперёд, и то, что ещё не произошло — но произойдёт, будет казаться нам чем-то невероятным. Это произойдёт оттого, что мы посадили дерево и видим первые его первые ветви. А если мы вернёмся к этому дереву спустя много лет, мы увидим, что ветвей стало больше, но в каком порядке они будут расти? Не будет ли среди них таких ветвей, что сломались под гнётом времени, или высохли, изъеденные муравьями? Будут, и даже такие, какие к этому дереву искусственно привили, руководствуясь неизвестными мотивами. Мы можем расспросить людей о том, как росло это дерево: одни расскажут, другие нет. Кто-то предоставит факты, как росло дерево, будь то фотографии или заметки о нём.       Проще будет запустить машину информационных уровней, которая разберёт это дерево и соберёт по новой по заданной нами же — обрати внимание! — схеме. Мы попробуем с тобой сделать это несколько раз, пока дерево от того, каким мы его запомнили, не станет таким, каким оно стало. Пускай даже приблизительно. Вот поэтому я называю этот период мифологической эпохой.       Мне будет проще использовать понятную людям историю, а не претендовать на исторический анализ.       Кроме того… В основу эпоса ложится жизнь такого масштаба, что к ней может прикоснуться любой, но никто не может снова войти в неё.       «Некоторые сочтут это, — Я кивнула головой в сторону, — авторским произволом».       «Я смогу отговориться: я старик, память подвела, — коротко рассмеялся Брук, — в первую часть включу то, что произошло до того, как я осознал себя».       «Почему именно до этого?», — спрашиваю я.       «Моим первым воспоминанием, крепко засевшим в памяти, была пыль в Тромсдале. До этого я просто… Был. А после — я стал человеком. Вошёл в пору, когда просыпается разум, и ребёнок осознаёт, что мир вокруг него не статичен и вечен, и что сам он будет меняться, вместе с миром. До этого, Вета, я жил будто бы в мире сказки, тёмной и по обыденному страшной».       «А что насчёт второй части? Если говорить о ней в целом?»       «Со второй по шестую части я буду занят человеческим документом, автобиографией. Они будут полностью привязаны к реальной истории, сопровождаться историческими фактами и ассоциациями. Вторая часть охватывает период моей юности, и заканчивается тем, что я сбегаю из Найтонского колледжа когнитологии в Остарину, где вступаю в ряды наймитов. Третья часть — это мой путь наймита. Эта часть, я так думаю, выйдет самой короткой. Немногим больше года. В четвёртой части я поначалу хотел объединить войну с Табуном и Хтоническим Грёзенхаймом, да только слишком разные эти структуры… Табун — это клепперы и брони. Грёзенхайм другое, оно больше о габелунгах и о непривычном для деперсонификаторов мире. Поэтому четвёртая часть сосредоточится на Табуне, пятая — на Грёзенхайме. Шестая часть, на взгляд читателя, покажется менее динамичной и более академичной, она будет о началах ксенобиологии. К чему я пришёл».       К авторскому замыслу можно добавить ещё вот что. Предположим, — я включила ещё один берех и от руки написала на нём несколько фраз, — «ex biblio» будет заголовком тех глав, в основе которых будут отрывки из книг с обязательным указанием, откуда мы их взяли. Сюда же относятся «ex officio». Документы по сути содержания всё же отличаются от фрагментов из книг. Понимаешь, дядюшка, для чего это нужно?».       «Разумеется, Веточка. Такой массив данных нужно каталогизировать. Имеет смысл уведомить читателя, с чем он столкнётся в этой главе, и предоставить ему выбор, прочесть ту или иную главу, или оставить её на потом».       «Чаще будут встречаться главы «ex memory», как воспоминания персонажей. Сюда же мы могли бы добавить и точки невозврата, но они слишком важны для мемуара и, к тому же располагаются в специфичной первой части. Ещё больше будет «ea tempestate», как главы, параллельные основному ходу повествования. Внимание в главах «ex silico» и «in vivo» будет уделено киберам и многочисленным homo eximia, а смежный с ними «ex immersionem» — габелунгам»       «Замечательно, Веточка, — улыбнулся Брук, — большого труда изменить заголовки сейчас не составит».       «Вот ещё вопрос есть. Ты, Брук, придерживаешься реализма и от подробностей, особенно анатомических, не бежишь. Но ты оставил в стороне юмор наймитов: разве у них популярностью не пользовались скатологические и генитальные анекдоты? И в принципе жизнь наймита… Не являлась ли она, скажем так, более низменной?», — спрашиваю я.       «Так и есть, — ответил Брук, — и обойти её стороной, замалчивать это я бы не смог. Но есть разница между смакованием и упоминанием. Некоторые авторы ударяются в крайность, чтобы позлить или неприятно удивить читателя. Они могут назвать это стилистическими особенностями. Но для меня это сродни описанию чувств радиолярий».       «У них же нет чувств», — возражаю я.       «Как их и не будет у читателя, погружённого с головой в ведро с песком. Шокировать читателя буду другие вещи, гораздо более неприятные: каннибализм (то самое служение гарпократов), предательства и дезертирство, заражения, напичканные иглами и лезвиями тела, отсечённые конечности, кровь, нечистоты, болезненный идеализм, бесплодные надежды, утбурды и нидинги… А кроме них и другие вещи, хуже, циничнее в том, когда дело касается земли обречённых и мерзейшей мощи. Без этого мемуар будет слишком приторно-сладок».        Я подала знак Уильяму, и он внёс в комнату объёмный нотицблок. Я подключила его к центральному береху в комнате Брука.       «А теперь дежурные вопросы, Брук. Эксфолиация большинства уцелевших источников прошла успешно. Разрешение от КОМСОДКОН-а, на эксплуатацию фортифай-лейта и брейн-лейта когнитомов найтонских архивариусов… Мы получили. Лайнап от Шестого отдела, полный, с две тысячи семидесятого по две тысячи сто сорок восьмой… В нашем распоряжении, Билли уже занимается лейдингом. «Belaginesи strava», репринт, выдали, но только потому, что ты состоишь в Обществе взаимопомощи ветеранов-ксенобиологов имени Э. А. Нанфельдт… Под её ответственность, Брук. Протограф Хьюберта Глоснера «Codex Regius». Тоже репринт. «Acta Knightonian Eruditorum», это мы получили благодаря сиру Йовану, как мне сказали. Комитет содействия научным изысканиям и контроля научной этики заблокировал карту моего доступа в их архив. Поэтому пришлось попросить маму о помощи. Она на них, — Веточка улыбнулась, — быстро нашла управу. «Belaginesи strava», написанный Фенхелем Хворомным. Но это, к сожалению, восстановленный неиндексируемый документ, который упоминается в некоторых источниках, но которого, по сути, нет. Ещё есть «Представление антинатуралиста о живых и неживых организмах», редкая монография Волоколамского. Ты её читал. «Новое и полное собрание клепперовских песен; содержанием включены в себя песни бронницы и клепперовщины, присовокуплением служат песни брони». Вот это произведение я едва смогла найти. Все экземпляры были уничтожены ещё в две тысячи сто четырнадцатом году, кроме пары исключительных книжек, затерявшихся на периферии Аппенинского полуострова. «Абевега суеверий хомо монструмов, суперанималисов и суггесторе, жертвоприношений человеческим богам, обрядов и прочего». Подарок Бисенгаля. Тейзермановские «Остаринские сказки, содержащия древнейшия повествования о славных временах, пересказыванных в памяти подвигов». Вот, собственно, fundamentum fundamentes.       Так-то список гораздо длиннее.