Начала ксенобиологии

      Вальдмейхен раздвинул перед нами лес, и мы скорым маршем идём по Мюрцеровскому тракту, к Дульталю. Маршрут нам проложил Визенбауэр, приказав не сворачивать с дороги. За день мы должны успеть добраться до этого поселения, иначе ночевать придётся в глуши, на лесной поляне.       Я иду в самом конце колонны, вместе с Керретером. Егерь, к сожалению Кранта, оказался бесполезен в лесу. Единственное, на что могут быть потребны его навыки — в бою с ксеноантропоидами.       «Скажи мне, Керретер. Это твоё настоящее имя или прозвище?»       Он мельком глянул на меня, и тут же повернулся вперёд. Но шаг чуть сбавил, и, немного подождав, ответил:       «Человеку в этих краях дают имя и фамилию. Мы все происходим из рода. Но у меня его больше нет, потому что я безродный наймит».       «Но имя ты сохранил?»       «Кёртис», — ответил егерь.       Я решил задать ему вопрос, который интересовал меня с тех пор, как я вступил в отряд и познакомился с Керретером:       «Почему ты, талантливый охотник, не используешь винтовку для боя? Для такого человека как ты бедность не может стоять на пути между талантом и необходимостью. Ты мог бы попросить у Кранта оружие под руку, и он бы дал его тебе. В чём дело… Кёртис?»       Егерь снова молчит, но через несколько минут едва заметно морщится и начинает говорить:       «Я расскажу тебе о причинах. Ты молод, Брук, а я старше тебя на двадцать лет, а и, может, к тому прибавь ещё пять. Для тебя найтонский немецкий вынужденный язык, как и для меня. Да, я понимаю это. Ты говоришь на нём так, словно ты родился в Найтонии, но это не так. Твоя речь изобилует мелкими клише, будто ты приготовил домашнее задание. Мы оба родились в далёкой стране, и если ты ещё можешь вернуться домой, то я уже нет: Австрии больше нет».       «Керретер, прости, что перебиваю тебя. Почему ты думаешь, что у меня до сих пор есть дом?»       «Ты следуешь пути наймита, но ты не фаталист и не стремишься к чему-то одному. Даже Торговский и Зур нарвутся на неприятности, потому что им терять нечего. Об остальных и сказать нечего. Они существуют, но не живут. А ты и Йован живёте и из вас бьёт жизнь. Ты видел, как наш командир говорил с вальдмейхеном? Будто он не попал в лапы к чудовищу, убившему тысячи людей. Для него этот вальдмейхен был как будто равен ему. А ты придумал способ обезвредить утбурда, тварь, которая убила ещё больше людей. В Пайльтале никого не осталось, именно из-за него. Ты точно отличаешься от нас. Вот только о Йоване мне сложно однозначно высказаться. Он не человек в натуральном плане», — сказала Кёртис.       «Слушай дальше… У меня были родители. Отец работал егерем в Тауэрнском лесу и превосходно стрелял из модифицированной маузерки. Она принадлежала ещё его деду, ходившему под Стангом, и передавалась в нашей семье как реликвия, которую никто не мог забрать.       Лес был огромен, больше, чем Мюрцер. И им никто не правил, в те времена вальдмейхены водились только в Штирии. Деревья росли на склонах Альпийского пояса, так густо, что их кроны закрывали склоны гор и издалека казалось, будто ты смотришь на гигантский зелёный прилив, остановившийся во времени, но мощь его настолько велика, что даже застывший он колеблется и дрожит от ветра.       Когда отец ослабел глазами, он начал учить меня обращению с оружием. Шестьсот метров, семьсот метров, ещё дальше. Я всегда попадал в цель. Но мне, чтобы стать егерем, пришлось учиться, очень долго и много. Отец тренировал во мне чувство расстояния: я должен был определять его с точностью до метра. Это глазомер. Мне нужно было учитывать погодные условия, скорость ветра, и всегда знать, где север, чтобы не ошибиться с направлением ветра. Солнце под определённым углом не даёт бликов на прицеле, человек может двигаться, рефлекторно поворачиваться, наклоняться — всё это нужно держать в голове во время подготовки к выстрелу. Иногда, чтобы сделать выстрел, нужно долго пролежать в засаде, двигать мышцами так, чтобы этим не сбить прицел и при этом чтобы они не одеревенели, иначе после выстрела я не смогу незаметно уйти. Самое простое во всём этом — умение убивать. Отец тренировал меня на ксеноантропоидах. Потом мы перешли на людей. И, знаешь, Брук, если бы ты убил ксеноантропоида, то и человека ты лишишь жизни не задумываясь, потому что при сходстве облика и суть одинакова: они чудовища, и мы, люди, чудовища.       Первого человека, которого я убил, звали Дорфман. Мой соотечественник, ему не повезло оказаться в лесу после комендантского часа. Отец был егерем на госслужбе и ему было разрешено отстреливать нарушителей. Чаще всего он их отпускал за плату, но в тот день я справился особенно хорошо, и отец решил, что можно попробовать на человеке. Мне отец сказал, что это суперанимал вышел на прогулку и заблудился, и что мне нужно его «отправить домой».       О, я справился. Пуля прошла навылет и застряла в дереве, а Дорфман свалился на землю, в листву. Когда я подошёл к нему, отец предупредил меня, чтобы я молчал, иначе лягу в эту же землю, как слабый и никчёмный. Потом мне снились кошмары и меня воротило от убийства человека… Но со следующим убийством стало легче.       Я стал егерем, как мой отец, и до него наши предки. Это далось мне нелегко, а сейчас я и вовсе не считаю, что то ремесло, которое я освоил, стоило того.       В прошлом веке меня призвали в армию Остарины, уже на последней стадии войны с Найтонией. Они не воевали против нас, в Остарине не было ни одного найтонского миротворца. Вместо них пришли киберификаты. Найтонская Дева Хаберакс послала против нас даже киберифицированных суггесторов, и в первом бою с ними я понял, что ничто из того, что я умею, не имеет смысла.       Видишь ли, в чём было дело: я был не единственным егерем в дивизии. Нас было много, целая рота. Я был бы одним из лучших, если бы эта война шла веком раньше. Однако иои товарищи по оружию тоже были киберификатами, и это автоматически делало их сильнее меня. Мой опыт, а учил меня отец шестнадцать лет, с десяти, был по сравнению с ними пустой тратой времени. Годы тренировок им заменяла программа, имитирующая поведение настоящего егеря. Оптические глаза и нейроматрица — меткость и умение ориентироваться в пространстве. Их руки никогд не дрожали, потому что вместо рук у них были эндопротезы. Стальные мышцы не дрожат, не затекают, не устают…       Срок жизни одного такого егеря измерялся пятью целями класса Альфа или двенадцатью Бетами, или тридцатью тремя Гаммами. После этого оборудование выходило из строя, и киберификата отправляли на переработку, где на основе его человеческого тела пересобрали нового егеря. Личность прежнего при этого была не приоритете, и каждая новая нейроматрица стирала её всё больше, пока мозг не превращался в пену, пронизанную люрексом.       Поэтому я и выжил. На моём счету было несколько десятков противников, я не знаю, какого класса: я убивал всех, на кого указывал командир. Война закончилась нашим поражением. Меня бы ликвидировали, как военный элемент, но я пожертвовал маузеркой и купил себе свободу. С той поры я подобного оружия в руках не держал, и не буду. К чему это, если моё ремесло обесценили? А моё ремесло было моей жизнью».       Я посмотрел на Кёртиса. Лицо рыхлое, а кожа то там, то здесь, отслаивалась, так, будто он, чтобы забыть о своём прошлом, много пил, и это был некачественный алкоголь. Вдобавок своё брал возраст. Наверное, Керретер был самым старым наймитом в отряде.       «В каких битвах ты участвовал?»       «Бой за Гроссарльбахское ущелье, битва за Инсбругский терминал… Были ещё два сражения, под Клагенфуртом и Зальцбургом. Ключевые места, ты должен знать о них, раз ты путешествуешь по Остарине. Это были не бои, это была бойня. Я стоял в арьергарде. Нас бросали в бой последними.       Я был среди них. Когда-то они все были людьми. Они добровольно согласились перестать ими быть. Кого-то вёл долг стране: такие прожили дольше, потому что это сохраняло в них человечность. Тех, кого вёл меркантилизм, мы потеряли ещё в самом начале войны.       От киберификатов шёл жар, когда они стреляли с убийственной быстротой по врагу. Суставы некоторых плавились после шести выстрелов, но каких выстрелов! Они пробивали целые бреши в строю врага, ряд за рядом. От мощи снарядов разлетались в сторону суггесторы, по частям. И всё равно мы проигрывали, потому что от Остарины осталось слишком мало. Но хуже всего было предательство руководства. Командиры переходили на сторону Найтонии с целыми подразделениями, один за другим.       Наш не успел, но он предупредил меня, хотел, чтобы и я предал Остарину. За этот проступок я пристрелил его, и для меня война закончилась.       В новой стране, Брук, я никому не нужен. Податься к орденским, если только, или уйти к границам, где ещё остались очаги сопротивления. Но без средств этого не сделать. Поэтому я среди вас, наймитов. Себя таковым я не считаю».       «Но ты скопил хоть что-нибудь? Тебе есть, куда пойти и на что потом жить?»       «Это не имеет никакого значения сейчас, когда нас возглавляет Крант. При Фенхеле я рассчитывал уйти уже через год, настолько продуктивно мы продавали свои мечи. У Кранта другое на уме. Он ведёт нас к кому-то или чему-то, чего сам не понимает. Но я ему верю, потому что за ним стоит Зур», — сказал Керретер.       «И всё же… Ты когда-нибудь уйдёшь?», — настаивал я.       «Не раньше, чем мы спасем Иллигера и поможем иоаннитам. Мы у них в долгу».