Ex memory: Рабан и Авелина
13 апреля 2025 г., 20:50
Current mood: geschmachte.
Current music: MGMT - Little Dark Age.
«Разве ты не хочешь отдохнуть? Роб, мы закончили Ritterakademie. Мы заслужили отдых. Нам принадлежит и эта ночь, и все остальные», - она погладила его по спине, ощупывая металлические позвонки. Он вздрогнул: её кожа и холодна, и тепла, так, будто бы искусственной тканью оббили мышцы и сосуды, и это неестественное сочетание прогревалось изнутри человеческой кровью. «Разбитый кенотаф – это множество габелунгов, Ава, и каждый обладает собственной волей, настолько мощной, что кажется… Они кажутся в той степени живыми, в каковой они артифициалы. Этого я боюсь». «Что же ты боишься этого, если волноваться нужно мне? Ты – наш мастер, их сконструировала моя семья, а ты лишь помогаешь с эксплуатацией. Технически они совершенны», - Ава, приподнявшись, поцеловала Рабана в шею. «Оставь эти мысли, будь сейчас со мной. Прошу тебя, Роб…», - она прижалась к нему, и Рабан обнял её. «Ты и раньше была такой, но сейчас я понимаю, что нам не нужно было ждать. Я боюсь, как бы не гибель Клейдхейма пробудила в тебе эту страсть», - заметил он. «С его вечными запретами, с его ханжеской моралью, с его твёрдыми убеждениями о куртуазии, и с его лицемерием касательно Маргаритки? Нет, что ты, Роб, это не его падение, это моё возвышение сподвигло меня признаться тебе, и быть… Твоей», - сказала Авелина. «Мы создали инженерное чудо… Ты сама и есть чудо, я это вижу в тебе… Позволь мне прикоснуться к тебе, здесь и здесь… Тебе это приятно. Такой идеал, ты и все, благодаря кому ты появилась на свет. Прости за этот… Вопрос, но сколько миллионов лет существовала живая материя, которой в итоге стала ты? Мы не сможем этого узнать, Ава, это только мои предположения… Но и тогда, в начале жизни, и сейчас я любил и буду любить тебя. Ты права, мне нужно было сказать это раньше…»***
Он сидел за столом, перед рехнером. Она наблюдала за ним, за тем, как он работает быстрее любого найтонца. «Между людьми существуют бесчисленные виды отношений, и мы наблюдали за этим много лет. Апрентисы первые смогли вывести не столько математическую модель, описывающую развитие отношений, сколько общий алгоритм, в соответствии с которым действуют любые связи между людьми. Но попытка воплощения этого на бумаге разительно отличалась от конечного результата, как, например, возникновение нового типа сознания. Неизбежная редукция, Ава, выхолощенная реакция организма на изъятый из черепа мозг, вот что мы получаем. Это постмортальный синдром, с ним невозможно справиться, но люди об этом не знают, все образцы, помещённые в кенотафы, умирали от него, а что же мы?» «Нам нет дела до тех, кто и своим родственникам не нужен», - сказала Авелина. «Мы скрываем это», - заметил Рабан. «Нет, мы не отвечаем на вопросы, которые нам не задают. Они полагают великим счастьем если не способ, но практичный метод бессмертия, даже в таком виде, и им нет дела до того, что следует за мнимым бессмертием. Мы продаём дата-кенотафы, внутри них эмулируем церебральные центры, и там, в иллюзии из метаботропных белков формируем идеальный мир для любого найтонца. То, что они вновь и вновь умирают, пока от них ничего не остаётся, кроме габелунга, нас уже не касается». «Блокировка воспоминаний о смерти, как и отсутствие смерти как таковой проблему не решила», - сказал Рабан. «Циклическая структурная полимеризация – процесс несовершенный, но не он причина синдрома. Ты это знаешь, и да, расчёты у нас есть, но нет, дорогой мой, это не ошибка в расчётах. Это ошибка когнитивистов, которых наш король не желает привлекать к делу». «Ты и сама, - Рабан встал со стула и направился к окну, - запретила им работать, как и до тебя твои родители, и дед. Вы им не доверяете?» «Мы доверили им жизнь и судьбу каждого найтонца в стране, включая Мерсера и дочь его, Маргаритку. Но мы, Апрентисы, не нуждаемся в их помощи, и сверх того, сотрудничества с ними, - резко ответила Авелина. «Я до сих пор не понимаю причину», - из любой точки города было видно, и отсюда, из Королевского кольца Берна, как над бывшим Цюрихом, а ныне Бенефециральштадтом, парят ионные платформы. От них, вниз и снова вверх, курсируют строительные киберы, прокладывающие ноосферную магистраль. Со всей страны сюда шли гигантские зугфрайзиг из Нидерзима, брюнельские машины из Миттельланда, Интегральграу и Эмменталя и тысячи грейдеров, комбайнов и кипвагенов из Рорбаха. Их обслуживали киберификаты и иные произведения руки мастера Диона Смайдора. «Я слышал, что герр Альбукерке научился восстанавливать габелунгов из кенотафов, и его успехи на этом поприще удивляют меня». «Потому что ты не веришь в этом? Мы саботируем любые попытки возвращения найтонцев из кенотафов», - спросила Авелина. «Это же ваш человек, получается? С протекции твоего деда, Арсиноя, но работает над этим. Я думал, вы работали одновременно и над тем, и другим процессом: помещать и вытаскивать сознание». «В этом нет необходимости, милый Рабан. Возвращать в ставшую скучной действительность тех, кто не желает вновь ощущать на губах эмоциональный холод бытия. Скорее он наловчился из остова и ошмётков плоти собирать кадавров, некрохомо. Но в нашем обществе роли распределены так, что и те, кто вернулся, и те, кто пребывают до сих пор здесь друг от друга отличаются только на взгляд когнитивистов. Альбукерк, и ты не обманывай себя, Рабан, всего лишь реконструирует габелунга из того, что осталось в аншрифте перед загрузкой. Оригинальное тело найтонца уничтожается, габелунга помещают в имперсонатора. А зачем они нужны?», - спросила девушка. Она встала с постели, лёгким движением поправила её и с помощью Рабана надела халат. Юноша не удержался, и прежде, чем плечо Авы скрыла ткань, он поцеловал его. Она улыбнулась ему, и коротко коснулась его лба губами. «В чём же настоящая причина постмортального синдрома? Может ли быть так, что найтонец несёт за собой багаж одиночества, режущих переживаний и прочих навязчивых мыслей? Всё это стократно усиливается, и разливается по сознанию, как только оно теряет связь с телом? Последний отзвук отдаётся в чертогах разума и разрушает их». «Никто не держит их в действительности и не заставляет лезть в кенотафы. Это они сами, Роб, и почему мы должны быть для них пророками? Разум зовёт их, и плоть слушается. Она подчинена их прихоти? Нет, рассуждению. Не нам нарушать стойкие логические последовательности. Мы с тобой, дорогой мой, всего лишь два техника на огромной атомной станции. Мы с тобой трудимся упорно, добросовестно, тщательно. Это наше с тобой предназначение. Ты согласен со мной?» «Послушай, Ава… Разум габелунга накапливает воспоминания, но не может вместить больше, чем мы позволим ему. Ясный горизонт мыслей, узкое восприятие и невозможность отрешиться от внутренней тьмы имперсонатора. Да, они пусты, и эту черноту мы скрываем в дата-кенотафе. По-настоящему живым найтонца делает глубина забвения, в которую он погружается. А мы… Отнимаем и её. Мы поступим правильно?» «Оставить им тела, даже если органы их можно заменить, куда более жестоко», - сказала Авелина. «Каждый раз, когда мы сохраняем габелунга в дата-кенотафе, мы подвергаем его бытие, и это мы делаем осознанно, целенаправленно… Структура его бытия становится неустойчивой. Поэтому мы столкнулись с постмортальным синдромом. Послушай, сознание, сталкиваясь с необходимостью реконструкции собственной биографии в условиях отсутствия времени как потока, начинает структурировать прожитое как замкнутую последовательность. То есть ситуация, типичная как «sequence violation». И габелунг, бывший человеком, живёт или как хроностатический фрагмент личности, или эмоциональная ассоциация с некими событиями из жизни, но без осознания своей роли в них, или…» «Социальная имитация человека, симулированная без внутреннего отклика…» «Либо то, что чаще всего и происходит: сознание, помещённое в кенотаф, воспринимает границы между своим «я» и ноосферой слишком буквально. Оно видит берег своего ума и медленно смывается волнами фоновой активности — блуждающих фраз, идей других субъектов, записей... Неиндивидуализированная мысль, некогда бывшая человеком». «Так что же делать? Только если выгружать воспоминания в экзоантропные баки памяти и постоянно синхронизировать эмпатические и интеллектуальные центры. И это не даст нам абсолютной целостности, Авелина, потому что она невозможна для человека вне биологических процессов». «А нужно ли эту проблему решать именно тебе, Рабан?» Рабан и Авелина стояли в центре комнаты. Ему хотелось вернуться в постель, или рассмотреть внимательно киберов, работающих вдали, или сесть за стол и заняться лейдингом чертежей, ей – всего того же, что и он. «Возможно, сегодня тот редкий день, когда ни я, ни ты не можем понять, что же нам делать дальше. Я не имею в виду… Это, всё, что сегодня мы испытали с тобой, и то, что было вчера, как предпосылки… Ава, я боюсь. Нет, не того, что нам с тобой придётся сделать ради короля. Меня беспокоит судьба Маргарет, и Паладина, и Холзакца, но нет, это не они причина моей тревоги, - он обхватил себя руками, так, будто его била дрожь и он не мог успокоиться, - то… Что впереди – это всё предписано, и я рад, что и ты рядом со мной, теперь, после стольких лет! Но это беспокойство не страх перед определённостью. Это архаическая боязнь перемен. Чего достигли мы, и как высоко мы стоим сейчас, и куда мы поднимемся, туда, откуда кажущееся сейчас великим будет даже не ступенью, а бесконечно глупым заблуждением, успешно преодолённым». «Ты боишься стать гигантом, милый Рабан?», - девушка прижала его к груди и успокаивающе погладила его по голове. «У тебя растрепались волосы, Чёрный рыцарь. Давай мы с тобой приведём тебя в порядок, сначала под душем, а затем с косметическим кибером. Скоро приём у короля, официальный, и научный совет в Knighton Akademie Wissenschaft, и я желаю, чтобы ты был со мной там. Я приду, и ты будешь защищать меня, хорошо? Скажи, это же хорошо для нас?», - спросила Авелина. «Конечно…». «Это не всё, Роб. Я встретила её» «Расскажи мне, что ей было нужно от тебя?», - с тревогой спросил Ворхольц. Они сели на кровать, и с несвойственным ей волнением Авелина начала: «Рабан, ведь ты спрашивал меня вчера о Болкунцанской… Вечером я как раз вернулась с приёма у одного нашего старинного друга. Я проходила через проспект перед Академией, когда почувствовала лёгкое, почти метафизическое касание чего-то, что не было механическим импульсом или когнитивным сигналом. Нет. Это было нечто иное. Весьма выразительное и старое, и я сразу поняла, кто это был, хотя формально с ней я никогда не встречалась. Она, или её проекция, посмотрела на меня с узнаванием, и я, конечно, последовала за ней неведомо по каким каналам, то ли по социальной привязке, то ли по зову древней цепи биологических когнитомов. Она вёла меня, нарушая топографию пространства, пока мы не оказались в зале, которого не существовало в планах города, в подпространстве за берехами. Там было невероятно светло и странно тепло, та сверхроскошь, которую творит не вкус, а власть. Всё дышало мягкой историчностью. Атмосфера напоминала не станцию, не дата-кенотаф, но скорее место, где собрались те, кто ещё не жил, и в тоже время пережили это не как трагедию, а как награду. Я увидела существ, подчинявшихся ей. Мужчины и женщины, чьи взгляды были не просто знакомыми, а узко-намеренными: в них жило понимание, что жизнь была, но место ей найдено за пределом. Я испытала не страх, а эмпатию, к странным теням столь узнаваемых насквозь людей. Мы сели. Я пила, ела, слушала. О, Рабан… мои рецепторы были избыточно активированы, я вкусила древние напитки этических синтезов. Она говорил легко, как человек, который знает, зачем был создан. Мы говорили об искусстве управления человеческим ожиданием, об избыточности волевого импульса, о пустоте, где разум производит формы, чтобы спастись от nihilum affectum. Я наблюдала за тем, как она курит и вспоминает ранние эпохи, как открытую поэзию Найтонии. Я осмелилась поднять чашу: «За ваше здоровье, Здрада. Да пребудет с вами баланс, в теле и вне его». Она смеялась. Говорила о прогрессе как о самоуспокоении слабых, о философских школах как о ветряных мельницах желания быть правым среди тех, кто рано или поздно растворится в энтропии. Он показывал мне разницу между знанием и мерцанием формулы. Он поведал мне даже свою личную тревогу, что один лишь раз испугался: в тот день, когда человек с кафедры сказал: «Бойтесь того, кто разучил ложь до правдивости, ибо они пребывают в уверенности, что лучшая ложь – это добро». И ещё: она ведет себя не как демон, но как советник. Иногда вдохновитель. Ведь она, как никто, понимает цели эксперимента глубже, чем его организаторы. Я спросила, когда она последний раз задумывалась о Грёзенхайме. Она сказал: «Мы обмениваемся поклонами. Герр и фрау, неспособные забыть обиду, как и уважение друг к другу. Понимаешь, о чём я, Авелина Апрентис? Всё сдвинулось сегодня, и он тоже». Перед рассветом, когда стены вновь вернулись на своё место в городской топологии, она сказал: «Пускай ты не выиграла, но я отдаю тебе свободу там, где сталкивается Найтония и ΠΑΝΔΑΙΜΌΝΙΟ. Возможность всю жизнь ослаблять и побеждать скуку, то, что тебя убивает, когда ты остаешься одна. Властвуй, изменяй сущность мира, наслаждайся результатом. Что бы ты ни захотела, ты сможешь. Это и есть твой предназначение». Я ушла. С благодарностью. Знаешь почему, Рабан? Никогда я не испытывала большего искушения произнести её имя. И я произнесла: «Да будет так, чтобы Здрада Болкунцанская сдержала своё слово и не установила власть Грёзенхайма в Найтонии».***
«Пойми, дядя, и это нужно, в твоём мемуаре должно быть это воспоминание», - услышал я от Веты. «Двадцать четвёртого декабря, в две тысячи двадцать девятом году, Рабан Ворхольц понимал, что каким бы долгим ни была его жизнь, она закончится в кенотафе, откуда его сознание, редуцированное леммой Пошибякина, уже не выберется. И самого его не будет, и от него останется глионная масса, изредка освещаемая псевдослучайными мыслями. Он предполагал, что Авелина Апрентис отправится вслед за ним. Быть с ней вечность, или провести вечность среди звёзд, чего желал бы Рабан? Вчера для него перспективой было одно, а сегодня другое. И какой бы умной и прекрасной imperatrix mundi не казалась ему сейчас Авелина, где-то в глубине души он понимал, что и завтра, и дальше, в отдалённом будущем его судьба вновь изменится. Единственное, чего он не желал бы, так это уйти без остатка. Быть тем, чем он был до рождения, как ооцит найтонской матери, внутриклеточно запрограммированный быть гением. Подобное не устраивало Рабана, и задумал создать для себя отдельный кенотаф, с особыми свойствами. Об этом никто не узнал. Путь персонификатора Ворхольца закончился в две тысячи шестидесятом году, и он покоился в остаринских пустошах до тех пор, пока его не обнаружили близнецы Пейн и Ликалида Менгель», - сказал Брук. «Истинные причины скрыты от нас за давностью лет. Но не это», - добавила Вета.
