Черная легенда

      — Матушка Ри!       — Тетушка Ри!       — Бабушка!       Звон детских голосов усиливался, приближаясь к вышедшей из дома женщине. Она повернула голову на звук, напрасно пытаясь вглядеться своими слабыми старческими глазами в толпу ребятишек, которые окружали ее, куда бы она ни шла. Впрочем, старушка редко ходила куда-нибудь, все необходимое приносили соседи и знакомые — бабушку Ри в городке любили. Но выйти посидеть на лавочке перед домом не составляло труда для уставшей от долгой жизни женщины, и ребятня этим пользовалась.       — Тетушка Ри, мама велела Вам передать…       — Вот, это от моей бабушки!       — Дядя починил это для Вас.       В сморщенные руки начали совать мешочки и свертки, которые детям по дороге давали старшие. Старушка перекладывала все подарки на скамейку, улыбаясь от тепла и нежности детских пальчиков, то и дело скользивших по ее тонкой коже. Она даже предвкушала то, что будет дальше…       — Матушка Ри, ты ведь расскажешь нам историю?       А вот и то, зачем сюда бежали иногда с другого конца городка. Босоногие и в добротной одежде, дети разных родителей и возрастов всегда любили хорошие истории. А чем еще может поделиться старость?       — Хотите историю?       Все закивали, но, поняв, что старушка не видит их, утвердительно загалдели, рассаживаясь, кто куда. Женщина положила обе руки на свою трость и посмотрела на пылающее зарево заката. Заходящее солнце последним теплом облизывало мир и светило, казалось, ярче, чем днем. Матушка Ри прикрыла глаза, наслаждаясь моментом и если не видом, то теплом. Ребятишки подумали, что она задремала, и начали уже возиться от нетерпения, но старушка открыла высветленные временем глаза.       — Смотрите, какой сегодня закат, детки. Солнце всходит над миром каждый день, но заходит по-разному. Иногда тихо и спокойно опускается за горизонт, не давая даже заметить своего ухода. А иной раз так ярко исчезает с небосвода, что диву даешься, как небо не сгорает вместе с ним. Также уходят и люди из нашей жизни. Бывает, что человека вдруг не обнаруживаешь рядом, а он уж давно и не был с тобой. А другие люди уходят так, что долго их еще помнят…       Жил-был на краю мира народ голубоглазых и светловолосых людей. Они довольны были своей жизнью, своими богами и своей землей, обнесенной высокой стеной, за которую они практически никогда не выходили.       Однажды родился ребенок, столь желанный и ожидаемый, что мать не чувствовала тягот беременности и родов. Мальчик был здоров и плакал, как и положено всем младенцам, однако слезы матери были не от радости. Пушок на голове мальчика был черным, а открывшиеся глазки карими.       Так или иначе, мать не отказалась от своего дитя, тогда лишь весьма смутно представляя, на что идет, хотя повитуха настаивала на том, чтобы ребенка отдали жрецам:       — Это дурной знак. Помяни мои слова, однажды они придут сами.       Малыш рос смышленым и улыбчивым. Пока он был маленький, ему было довольно родительской любви, затем любви старшего брата и младшей сестренки. Но время шло, и соседские дети в своих играх стали отдавать ему самые дурные роли.

***

      — Черноглазый не может играть доброго героя! Моя мама говорит, ты дурное дитя! Чонгук впервые чувствует обиду. И злость, которая застит глаза. Ему десять, но он видел, как дерутся большие мальчишки, и он кидается на обидчика. Остальные улюлюкают, подначивая, и вскоре он обнаруживает себя в пыли с разбитой губой и саднящими костяшками.       — Мам, я «дурное дитя»?       Женщина поднимает испуганный взгляд на пришедшего впервые в жизни побитым сына. Ее голос звучит немного нервно, когда она обрабатывает ранки:       — Кто сказал тебе такую чушь?       Чонгук молчит, не желая быть еще и ябедой. Маму расстраивать не хочется, но и наговаривать на других тоже.       — Чонгуки, — мама присаживается перед ним, беря маленькие руки в свои. — Мы любим тебя. У тебя ясный ум и доброе сердце. Окружающие могут говорить всякое. Но мы верим в тебя.       В объятиях мамы мальчик забывает про дневные обиды, даже не замечая бегущие из глаз женщины слезы.

***

      — Когда мальчик вырос, превратившись в прекрасного юношу, он в полной мере осознавал, что отличается от остальных. Тысячу раз повторенные злые слова детей и взрослых, презрительные взгляды девушек отдалили его ото всех. Даже со своей семьей он вел себя отстраненно, понимая, какие неудобства им причиняет, но пока не зная, что делать в такой ситуации.

***

      Чонгук издалека смотрит, как девушку, которая ему нравится, целует другой. Поцелуй целомудрен, и девушка позволяет, так что беспокоиться не о чем. И Чонгук уходит куда-нибудь подальше, с силой закусывая губу, чтобы не закричать от отчаяния. Что-то рвется из него, распирая грудную клетку, в животе что-то сжимается, в глазах мутнеет и парень теряет сознание. В себя он приходит несколько минут спустя и видит, что коровы, мимо стада которых он проходил, все как одна лежат мертвые, и странная звенящая тишина стоит над всем полем. Ему становится не по себе, но, уже на бегу, в голове ясно пульсирует: «Это я. Это сделал я».

***

      — Легенды, связанные с богами, страшнее всего, потому что в них верят намного больше. Народ голубоглазых и светловолосых верил, что однажды боги пошлют им могущественное дитя, способное на самые невообразимые деяния. Так говорилось в их легендах, в это верили люди и жрецы, весьма дорожившие своим статусом. Поэтому когда им стало известно о странных смертях скота, они решили присмотреться к людям, живущим рядом. Очень скоро они узнали, на кого смотрят косо и о ком говорят за спиной. Тогда жрецы решили еще понаблюдать, но уже более пристально. Случай не заставил себя ждать…

***

      Парни поймали голубя. Привязанный за лапку, он рвался в небо изо всех сил, но каждый раз его с диким хохотом тащили назад, чуть ли не швыряя о землю.       — Отпустите его!       Подростки обернулись на ломкий крик.       — А, Проклятый. Тебе-то что? — один из парней медленно направился к Чонгуку, подкидывая на руке испуганную птицу. — Или хочешь на его место? А? Что ж, тогда он нам не нужен больше.       На глазах Чонгука сильная рука сжала хрупкие кости, и белоснежные перья окрасились красным. Чувствуя пульсирующую боль в голове, парень с нескрываемой злобой посмотрел на мучителя, желая ему испытывать ту же боль, что и загубленная птица. В следующий момент жестокий мальчишка вскрикнул и прижался окровавленной рукой к своим ребрам, смешивая голубиную кровь со своей, выступающей через рубаху. Крик боли раздался над улицей, перемежаясь возгласами испуганных парней:       — Перестань! Отпусти! Ты убьешь его!       Слова о смерти отрезвили Чонгука. Он затряс головой, смахивая наваждение, и, бросив последний взгляд на лежащего в пыли голубя, бросился домой, понимая, что ему конец. Он хотел в последний раз взглянуть на мать и брата с сестрой, которых любил всем сердцем и которые никогда не отказывались от него, несмотря ни на что. К глазам подступали злые слезы отчаяния.

***

      — После того, как мальчик навредил человеку, было уже сложно игнорировать его способности. Видите ли, дорогие мои, люди не любят не понимать что-то. Если это «что-то» им нравится, то они могут разрешить этому существовать, но если это «что-то» угрожает им, то они никогда не останутся в стороне.       Жрецы с воинами в пришли в дом к мальчику, названному Проклятым, и потребовали семью выдать его. К сожалению, сила воли и желание защитить то, что дорого, в этот раз действовали против нашего героя.

***

      — Мы требуем выдать Чон Чонгука, члена семьи Чон, вашего сына и брата. Он обладает силой, способной навредить человеку. Он опасен и должен быть изолирован.       Слова жреца были холодны, как и его глаза, которыми он смотрел на семейство. Мать стояла, чуть вздернув подбородок, прикрывая собой дрожащую девочку, а перед ней, заслонив на полкорпуса, стоял ее старший сын, угрюмо глядя исподлобья.       — Что же, я вижу, вы не настроены содействовать. Возможно, глава семейства смог бы вас переубедить, жаль, что его нет дома.       Не дождавшись ответа на свои слова, жрец использовал следующий козырь.       — Чон Чонгук! — он повысил голос, оглядывая комнату. — Выходи. Ты совершил действия, которые мы не можем игнорировать: ты навредил человеку. Если мы не накажем тебя, то к вашему дому придут все окрестные жители, и, поверь, они придут не на чай.       Немного помолчав и прислушиваясь к словно бы изменившейся атмосфере, жрец продолжил уже не так громко:       — Только представь: твоя мать, твой брат, твоя сестра — все, кто любит тебя и защищает, пострадают первыми. А до тебя доберутся любой ценой. Ты ведь не хочешь переплачивать за это, верно? Твоя семья так любит тебя… Неужели это не взаимно?       Прошло несколько секунд, прежде чем раздался скрип половиц и тихий голос:       — Я здесь.

***

      — Мальчика схватили двое стражников, которые, хоть и боялись его, но не могли ослушаться жреца, который моментально оплел кисти юноши шипастой веткой, застывшей намертво болезненным браслетом. В таком виде: со сплетенными руками, все время бросающий взгляды на рвавшихся за ним мать и брата, он у покинул родной дом.

***

      Теперь Чонгук не мог пошевелить руками, в то время как ему очень хотелось буквально до крови расчесать правое предплечье — так сильно оно зудело. Стражники тащили его вперед, а он, машинально переставляя ноги, все оглядывался на свой дом, на мать, беззвучно роняющую слезы и в исступлении терзающую свою голову и шею сильными пальцами, на брата, возле которого стояло двое стражников, и на младшую сестру, испуганную и плачущую, даже не понимающую, что происходит со всеми ними сейчас. Его подвели к телеге, на которой стояла клетка. Выезжая из мест, где он прожил всю жизнь, Чонгук видел лишь озлобленные лица плюющих вслед и слышал гадкие слова, что так часто повторялись раньше за спиной. Обида и злость переплетались в его груди в тугую спираль, сдерживаемую лишь горем от расставания с родным домом и семьей.       Он помнил место, куда его привезли, отчетливо. Серое, холодное даже в солнечный день, глядящее слепыми бойницами здание было до нелепости высоким, словно напрасно посягающим на что-то. Глядя на это здание, Чон понял, что правды здесь нет, а, значит, выход для него будет только один.       — Чон Чонгук! За применение своей силы во вред другому человеку ты приговариваешься к смерти. Казнь состоится через несколько часов. Потрать время ожидания на испрошение прощения у великих богов.       Голос главного жреца вывел Чонгука из ступора, в котором он пребывал уже некоторое время. Его о чем-то спрашивали, что-то говорили, но ни один не приблизился к нему и не прикоснулся, очевидно, опасаясь той неизвестной силы, которая и самому юноше была непонятна. Он знал, что не желал причинить вред тем животным, что желание мучений тому парню было лишь желанием, не более. Однако все получалось иначе, и Чон сам боялся того, что таилось внутри него. В какой-то момент ему все же удалось почесать свою руку. Рукав задрался, а на коже парень увидел какие-то письмена, расположенные крестом и очертания закрытого глаза. Это напугало его едва ли не больше, чем свои необычные способности, однако делиться находкой он не стал. «В конце концов, — обреченно подумал он. — Это ничего не изменит. А на обгоревшей коже и не видно будет». Желание умереть было даже желанным в какие-то минуты, когда Чонгук пугался того, что может причинить реальный физический вред человеку, что, возможно, просто не знает, на что он способен. В другие моменты ему нестерпимо хотелось жить, не важно, где и с кем, но жить под солнцем, не боясь ничего — это казалось теперь несбыточной мечтой.

***

      — Итак, наш герой оказался приговорен к смерти за то, что люди не могли понять, что перед ними за человек. Да и человек ли? Приговор решили привести в исполнение как можно быстрее. Тут-то и началось самое интересное, ребятки. Как только пленника привязали к столбу, под которым был разложен хворост, немедленно подожженный, началась неразбериха. На абсолютно чистое голубое небо набежали тучи, грянул гром, сильный ветер задувал пламя, а стражники, подбегавшие, чтобы разжечь заново, падали без чувств. Жрецы, решившиеся взглянуть на пленника, в ужасе прятались кто куда: его глаза сияли пламенем, волосы развевались от ветра, а на губах играла злая усмешка. В конце концов, и стражники бросились врассыпную, оставляя на площади лишь нашего героя и тех немногих жрецов, кто не успел убежать. После этого ярчайшая вспышка осветила небо, ослепляя всех на земле, оставляя этих самых жрецов сломанными куклами, а пламя лижущим голый столб.

***

      Не зная, не понимая, как, но Чонгук сбежал. Он осознал себя в момент, когда ноги несли его вперед. Оглядываясь на серую стену своей прежней жизни, остававшуюся все дальше, он бежал, нелепо махая сцепленными руками, чувствуя такую радость и облегчение, тоску и боль, что не понимал даже, зачем он бежит и куда.       Когда казавшееся бескрайним поле кончилось, и Чонгук оказался в небольшой роще, бег пришлось замедлить, и к нему стали возвращаться воспоминания о том, как ему удалось сбежать. Он видел пред собой площадь с разбросанными в жутких позах телами и понимал, что это дело его рук. Он с ненавистью посмотрел на сцепленные кисти и увидел на предплечье четкое изображение того, что раньше казалось лишь грязью на коже: письмена, расположенные крестом и закрытый глаз между ними. Усталость, шок, стресс и душевная боль возобладали над юным телом, погружая в забытье, и Чонгук упал на мягкую траву.       Спустя некоторое время на него сел черный ворон. Цепкими лапками он прошелся по руке, аккуратно ковырнул клювом мочку уха и хотел было уже сделать что-то еще, но…       — Грег! Фу! Плохая птица!       Это была не правда. Грег был очень хорошей птицей, умной и воспитанной, однако хозяин этого явно не понимал и не ценил.       — Карр!       — Я тебе покажу «карр»! Не хватало еще человечиной питаться! Неизвестно еще, что за человека ты собираешься отведать. Нельзя же есть то, что упало и кто знает, сколько пролежало!       — Хосок, рацион твоей птицы — единственное, что тебя интересует? — протянул ленивый голос.       — Но это важно, Юнги! — Хосок начал возбужденно махать руками, явно напоминая своего фамилиара. — В конце концов, ты сам знаешь о нашей с ним связи! И чем меньше будет помех, тем лучше. А есть человечину — это так себе для эфира, я тебе скажу.       Блондин устало потер лицо ладонями.       — Хоуп, он жив. Я не чувствую смерти, лишь отдаленно и явно не его.       Рыжеволосый замер, прислушиваясь.       — Ты прав. Но он на грани. Есть что-то, что не дает ему шагнуть ни в ту, ни в другую сторону.       Он еще немного постоял, словно раздумывая над чем-то и безотчетно водя тонким указательным пальцем по губам. Затем встрепенулся, сложил губы и тихонько подул.       — Пойдем, — тихо, но настойчиво позвал блондин. — Это не наше дело.       — Наше, Юнги. Он такой же, как мы. Я немного подтолкнул его, он скоро очнется. Но ты прав, пока стоит спрятаться. Ему нужно решить самому один вопрос.       С этими словами рыжеволосый и блондин двинулись немного глубже в чащу, туда, откуда можно было видеть и слышать происходящее. Прямо перед ними было небольшое лесное озеро, которое давало такие блики, что делало их незаметными в тени.       Ворон, весь разговор просидевший на Чонгуке и дождавшийся, когда хозяин с другом спрячется, больно щипнул парня за палец.       — Ау!       Чонгук резко открыл глаза и скосил их на агрессора.       — Кыш!       Ворон улетел, будто бы обиженно каркнув, а Чон вновь остался наедине со своими воспоминаниями и мыслями: «Я убил их. И тех коров, и стражников, и жрецов. Всех, кто угрожал мне. Но я не хотел этого! Нет! Что угодно, но не смерть. Разве я имею право распоряжаться этим? У меня есть какие-то… способности, сила, которой я не понимаю. Но я не хочу причинять вред другим. Не должен. Не буду». В этот момент кожа на руке зачесалась так сильно, что Чонгуку захотелось разодрать ее ногтями, однако, дернувшись, он вспомнил, что все еще носит терновый браслет. Парень огляделся в поисках того, что могло бы снять боль и зуд, и, увидев зеркало лесного водоема, двинулся к нему.       От воды шла прохлада, и Чонгук зябко передернул плечами, но желание смыть с себя все произошедшее и унять зуд в руке пересилили нежелание организма лезть в холодную воду. Мужественно зайдя чуть выше колена, Чон сначала умылся, а затем опустил руки по локоть, чувствуя, как вода усмиряет зуд в руке. Поднимаясь, Чонгук с ужасом обнаружил у себя в руках белого голубя. Того самого, которого еще недавно раздавили у него на глазах. Желание дернуть руками, сбрасывая неприятный груз, было велико, однако он пересилил себя, пытаясь понять, что, кроме голубя в руках, изменилось. И тут его озарило: браслеты! Колючки больше не впивались в кожу при малейшем движении, потому что их не было. Они словно растаяли, оставив вместо себя мертвую птицу. Будто отмотали назад и предложили что-то сделать, снова, но по-другому. Сейчас перед Чоном не было обидчика, не было причин злиться, осталась лишь жалость, сочувствие и желание помочь. Он закрыл глаза и через несколько мгновений почувствовал, как в руках трепыхнулось что-то, живое и горячее. Распахнув глаза, он увидел голубя с ожиданием глядевшего на него. Чонгук разомкнул руки и, провожая птицу взглядом, почувствовал, как руку ожгло, а затем боль резко отступила. Он, наконец, поддернул рукав рубахи, вновь удивляясь: на руке красовались все те же письмена, но глаз, ранее закрытый, был теперь широко распахнут.       — Тебе не холодно?       Чонгук вздрогнул от неожиданности, не видя из-за солнечных бликов на воде, откуда раздается голос.       — Мы здесь, на берегу, — этот голос был другим. — Может, выйдешь уже. А то лечи тебя потом…       Внезапно Чонгук и сам понял, что очень замерз, и, стуча зубами, устремился на берег, где его ждали двое.       — Я благодарен за одежду и костер, — спустя минут двадцать тишины и какого-то молчаливого понимания произнес брюнет. — Но кто вы? И как нашли меня? Зачем помогли?       Блондин с рыжим многозначительно переглянулись, после чего блондин закатил глаза, а рыжий улыбнулся и мягко заговорил:       — Мы были неподалеку. А нашел тебя Грег, мой фамилиар. Ты познакомишься с ним позже. Помогаем мы потому, что… ну, не знаю, любой бы сделал так?       Он выжидающе смотрел на Чонгука, а тот, не поднимая глаз от костра, тихо произнес:       — Нет. Не любой.       Его история длиной в жизнь оказалась не такой и длинной, если рассказывать случайным незнакомцам у костра. Сначала необходимость открыться показалась парню абсурдной и даже опасной, но эти двое не были похожи на людей, среди которых он воспитывался.       — Что ж, — крякнул рыжий по окончании рассказа. — Ушел ты эффектно. По крайней мере, искать тебя не станут.       — А, может, все-таки вернуться? — задумчиво произнес блондин, с мрачной улыбкой поглаживая сталь клинка.       — Спокойно, Юнги, не пугай ребенка, — рыжий дружелюбно улыбнулся, подавая треть нехитрого перекуса. — Мы не представились: я Хосок, а это Юнги. Мы похожи на тебя, Чонгуки, только нас не гнали, мы сами ушли.       Мамино «Чонгуки», без вопросов предложенный кусок хлеба и похожесть выбили почву из-под ног. Чонгук ждал смерти, а дождался вот такого, отчего ком встал в горле, и пришлось прокашляться, чтобы продолжать спрашивать:       — Что это за сила? Откуда она? Что дает нам?       Юнги пожал плечами:       — Мы не знаем.       — Мы узнаем, — поправил Хосок, откусывая кусок своего бутерброда. — Каждый из нас случайно открыл в себе странные способности: я приходил в себя в неожиданных местах, перемещаясь туда, неизвестно как. Поэтому, чтобы узнать больше о себе и своих способностях, я отправился в путешествие. В одном из городов я встретил Юнги, он часто обнаруживал себя возле разбитых предметов. С тех пор мы вместе осваиваем то, чем наделены, и готовы поделиться с тобой, если ты, конечно, захочешь.       Брюнет отвел глаза и поник головой:       — Захочу? Конечно, захочу. Я остался один и абсолютно не имею понятия, как быть дальше. Но я убийца, — парень отсутствующе смотрел в огонь. — Я убил людей, даже не зная, кто они, какие они.       Внезапно рука снова зачесалась, а Хосок мягко улыбнулся, глядя на него:       — И ты сожалеешь об этом. Твой знак на руке — готов поспорить на меч Юнги, что он менялся.       — Хэй!       Но на возмущенного блондина вряд ли обратили внимание.       — Да, — медленно проговорил Чонгук. — Глаз был закрыт раньше, а теперь открылся.       — После… — многозначительно протянул Хосок.       — Я оживил птицу, голубя.       Старшие с любопытством наблюдали, как меняется эмоциональный фон юноши. Внезапно он засветился озарением:       — Я могу не только доставлять боль или убивать, но оживлять! Моя сила — не проклятие?!       Хосок удовлетворенно засмеялся, а Юнги весомо произнес:       — Сила — это сила, малыш. Она никакая. Только от тебя зависит, на что ее применить. С детства тебе твердили, что она зло, что ты — зло. И ты поверил, и стал тем, кем тебя называли. Если бы не любовь твоей семьи, заложенная глубоко-глубоко в твоем сердце, тебе бы не сотворить чудо.       Все проследили за взглядом Юнги, провожающим подлетающих голубя и ворона.       — Да ты поэт! — Хосок хлопнул друга по плечу, другой рукой ловя своего фамилиара и предлагая ему оставшийся кусочек бутерброда.       — Ну точно, — блондин скинул руку. — Если бы не это, я бы просто убил тебя, пока ты тут без сознания валялся. Чтобы потом не бегать от злого всемогущего мага.       Чонгук большими глазами смотрел на разрумянившегося от смущения мечника, пытаясь понять, зачем голубь тычется ему в щеку и шею.       — Кажется, ты тоже обрел пернатого друга, — посмеялся Хосок. — Это он так показывает тебе свой интерес. Если прогонишь его сейчас, он больше не прилетит.       Чонгук посмотрел в глаза голубю и, поддавшись порыву, чмокнул его в клюв. Белокрылый радостно закурлыкал и завертелся на плече парня, больно царапаясь и напоминая еще об одном моменте.       — Все-таки, что может значить этот глаз?       Хосок пожал плечами:       — Я не эксперт, но думаю, это что-то вроде совести или чего-то такого. Когда ты творил нехорошие поступки, она словно спала, не хотела видеть, а затем ты ее будто разбудил, когда постарался использовать свои способности во благо.       — Ну и кто у нас поэт? — хмыкнул Юнги, возвращая похлопывания по плечу.       — Значит, я могу идти с вами?       — Да, — просто сказал Хосок, блондин согласно кивнул. — Но сначала досушим твои ботинки.

***

      — С тех пор прошло много лет, но никто не видел кареглазого темноволосого мальчика, убежавшего от своей смерти. Народ голубоглазых и светловолосых после несостоявшейся казни будто понял, что совершил ошибку, заражая плесенью злости прекрасный цветок человеческой души. Внезапно люди стали вспоминать, каким хорошим человеком был пропавший мальчик, что недоброе он сотворил лишь трижды на людской памяти и только в ответ на угрозу. Не вынося этой вины, люди покидали родные места, и за несколько лет стена оказалась разрушена, как рушит плотину тонкая струя воды. Каждый, кто был причастен к оскорблению чудесного ребенка, мучился от угрызений совести до конца дней. Ибо нельзя бросить в другого грязью, не замарав свои руки.       Дети еще несколько секунд сидели, впитывая очередную истину, а затем посыпали.       — Матушка Ри, а у меня глаза карие, я тоже что-нибудь могу?       — Тетушка Ри, а этот мальчик может вернуться однажды?       — Бабушка, а он один был такой?       — Ага, вот вы где! — раздался удовлетворенный голос смотрителя улиц. — Ваши матери уж давно все глаза проглядели, марш по домам!       Ребятня прыснула в разные стороны, хохоча и на бегу прощаясь со старушкой. Смотритель тоже ушел, учтиво поклонившись пожилой женщине, которая вновь подняла голову к затухающему небу.       — Слышишь, Чонгуки, ты им интересен, — подмигнул с одной стороны Хосок.       — Ага. Герой народных сказаний Чон Чонгук! — подначил с другой стороны Юнги.       — Что-то про вас ни одной истории не слышал. Наверное, вы не настолько круты, — флегматично протянул стоящий посередине брюнет.       — Ах ты, нахал! Вот так любишь его, любишь, а он… Пошли, Юнги, пусть сам ищет дорогу к гостинице.       — Точно. Так ему и надо, — блондин закинул руку на плечо другу, которое было не занято черным вороном, и обернулся с улыбкой, уходя. — Смотри, задержишься в самолюбовании слишком долго, и шашлычки из баранины тебя не дождутся.       До улыбающегося Чонгука донеслось:       — Балуешь ты его, Юнги.       — И кто бы говорил!       Дождавшись, когда друзья скроются за поворотом улицы, брюнет подошел к по-прежнему сидящей на скамейке женщине. Он тихонько наклонился к ней, поднося ладонь к ее глазам.       — Я жив, сестра. И остался прежним. Спасибо, что помнишь меня.       Старушка успела лишь ахнуть, слыша знакомый с детства голос брата и чувствуя ласковое тепло, касающееся глаз. Затем ее спящую перенесли на постель, а наутро женщина вновь смогла увидеть восходящее солнце. Ведь люди не только уходят из нашей жизни, как закаты, но и появляются, как рассветы.