записка о жалости.

04.04.189...

      В свете утренней зари сразу и не сказать, сколько боли выражает её мёртвенно бледное личико, исхудалое и повисшее, а раньше наштукатуренное до идеала. Блеклое и угрюмое лицо озаряется на мгновение как бы мерцанием, но это прибавляет к выражению её вместо прежней тоскливой рассеянности ещё более сосредоточенной муки. Хоть и сейчас оно разорванное в безвременье, я продолжаю любить эту широкую и благословенную душу всем проклятым телом и сердцем. Ещё пару лет назад лицо Агнессы было покрыто созвездиями и, скажем, песчаными камушками, такими маленькими, но приятными на ощупь. Я любила её веснушки, ведь они подарили мне дитё солнца, лучезарного и светлого, такого мягкого и покладистого. Она - фарфоровая куколка, живая и нежная, вселяла во всех дух любви, а улыбкой могла покорить любого прохожего так, что на весь оставшийся день заряда отрады было достаточно, чтобы свернуть горы и обойти любую страну пешком. Она скромно беседовала со всеми, кого знала, не имела врагов и умело вязала мне тёплую одежду, потому что это единственное мастерство, коим она обладает в достатке и может зарабатывать на этом гроши. Хотя, если раньше ей нравилась такая работа, и она с охотой плела новые вещи, то сейчас, проклиная весь мир, корчится и изнывает над пряжей.       Синие глаза её, словно бриллианты, переливаются сотнями цветами планеты, завораживая своей наивностью, простодушием и искренностью. Эти качества я всегда собирала в ней и могла бы даже начать заполнять отдельную тетрадку с её привычками, умениями и, как я уже писала ранее, прелестями характера. Но сейчас я больше зацикливаюсь на глазах бескрайней и такой тоскливой души, вводившей меня в чувства отрешённости необратимого возвращения в реальную жизнь, будто давя мне на черепную коробку, стремясь раздавить, как насекомое, и растоптать, как слон, по неаккуратности. Видев спокойствие в этих омутах, я медленно стягивала веревку с выи и разрывала перед ней грудь, показывая и доверяя истёкшее кровью сердце.       Кто смог одарить её такими прекрасными хрусталиками? Казалось бы, эти два шара переплывает огромный синий кит, о которых я так любила читать и мечтала это великое животное когда-нибудь встретить. Кит поёт песни на красивом и мелодичном, но в то же время страшном языке, привлекая остальных блювалов вместе собраться и поплыть через просторы глаз дальше. Как будто во снах своих я падала в пропасть, где еле видимый свет, будто от свечи, горел прямо в глубине, указывая на очаг счастья, от которого маленькие крупинки радости с треском разлетались по сторонам. Их немедленно нужно собирать, иначе холодная пустота, отбивающая эхом стенки разума кулаком, достигнет пика и поглотит беззащитное создание.       Выводя на листе «беззащитное создание», я имею в виду себя - слабого человека, который пишет сейчас сообщение такому же безоружному народу. Я умерла восемнадцатого апреля тысяча восемьсот девяносто... Да неважно. В двадцать два года, жалко утопив в реке своё начальное существо, так и не поняв, зачем и с какой целью я появилась на белый свет, как топят в мешке бездушные люди крохотных котят, так и жизнь завязала на моих ногах тугой узел несчастья и, потянув вниз по обрыву, я хлопнулась о пресную гладь и пошла за поисками того самого огонька радости. Агнесса проронила тысячу и одну слезу, горько завывая и моля черта отпустить самоубийцу Ефимию из плена. Когда я слышу, с каким горем она восклицает моё имя и с какой ненавистью смотрит на реку около нашего дома, где болезненными очами чудится окровавленная лужа, где душно только находиться рядом с водой, от которой пахнет гнилью, заставляя мое прелое нечто упиваться чем-то неестественным и вспоминать ту ледяную влагу, которая обняла крепче любви и утопила, чувства подбрасывают до свиста в ушах и обезумевшего крика в ночную тишину. И каждый день я говорила усопшим душам на дне, таким же больным и беспомощным, в какую прелесть мне, мерзкой, с узкой и мелкой душой, удалось влюбиться и в скором времени пришлось покинуть. Я не заслуживаю её прощения!       Хотя наконец-то я могу писать музыку откровения! Непонятное мне сладкое журчание, смущающее ум, поселилось в ушах, а стройная гармония непрекращающихся мыслей не даёт снова запереться в готичном замке, где ограда имеет уродливые лица, а лестницы двигаются из стороны в сторону так, словно я на тоненькой ниточке стараюсь удержать равновесие и не упасть в пучину собственных страданий. Но, к большому разочарованию, ничего не получается. И зелёные глаза, сверкнув последний раз пламенем жизни, погружаются в темноту. Рёбра хрустят, смачно ломаются под натиском окружающих бед, выступают слёзы застоявших мук, а запах озера смерти проносится по всей бесконечности вселенной. И всё это: и мимолётное удушение хрусткими пальцами погибели, и низкий характер дрожащего тела, словно белая кожа, кропотливо покрывающаяся нарывами, - говорили об опасности.       И если быть прямодушной, то смерть близкого человека сулит много изменений даже для самых стойких, сильных и непоколебимых. Сегодня лицо моей Агнессы верно плесневеет, полностью покрывается желчью, с запёкшимися губами, прерывисто дыша, глаза её судорожно бегают, иногда закатываются, будто в лихорадке. Она была такой и вчера, и месяц назад, и год. Правда, если брать год и пару недель, то тогда можно считать её абсолютно здоровой. Я говорю так, потому что замечаю всё, что связано с ней. Змеиная улыбка, которую я чуть раньше описывала, словно нечто золотое, что до нищеты сей была звездой всего округа нашего, очень редко скользит по губам, словно собираясь напасть и довести до последнего вдоха. Русые волосы Агнессы всегда отливали приятными светлыми оттенками, были шелковистыми и послушными, часто были завиты в кудри, но сейчас, как увянувшие листья, постепенно опадали с чудесной головы. Сколько себя помню, мы обожали друг другу делать различные прически по выходным или в какое-нибудь другое свободное от работы время.       - Ефима, твои рыжие волосы схожи с копной сена! - вскрикнула Агнесса и быстро-быстро потрясла в руках мои длинные вьющиеся вихры. - Как ты предлагаешь их прибирать?       Она всегда была ими недовольна. Уродливо изогнутые волосинки спускались к плечам, образовывая скудный огненный дождь. Агнесса любила заплетать мне косы и отправлять так работать в чужие огороды, ибо находиться в грязи, воде и пыли с распущенными, начиная с раннего утра и заканчивая поздней ночью, - дорогое удовольствие. И, если честно, я не считала себя красавицей, хотя для Агнессы являлась первой из них. Эта мысль всё чаще посещает меня, заставляя погружаться в меланхоличное состояние с каждым разом только больше и понимать, что святого прощения никогда в молитвах её не получу.       Состояние моей дивы проявляется во всех действиях. Помимо бурного появления пряжи и другого тяжелого физического труда в жизни Агнессы, потребность в деньгах возрастает до крыши, и раньше в голову начинали лезть мысли о продаже какого-либо имущества. Взор ей пришлось остановить на коллекции своих шикарных платьев. Наверное, для знатных личностей такой выбор её покажется скудным и совсем не интересным, но для простого человека - это настоящее чудо и очень ценная реликвия. Все пышные, белые, со всяко оборками подбирала, точно, являясь холодной принцессой, узоры волшебные морозом на стекле выводила, украшая дома и заставляя радоваться даже таким мелочам. Правда, это всё в прошлом. Воспоминания заставляют вздрагивать каждую частичку тела, а желание вернуться в хорошие и добрые времена поднимается до конечной точки, и слезы, от осознания пустоты и понимания того, что больше это никогда не произойдёт, сами наворачиваются и одна за другой скатываются с гор румяных щёк, оставляя после себя влажные дорожки, будто помечая долгий путь для других. Очень тоскливо было смотреть сквозь шумные толпы ничтожных людей, сквозь бессмысленные речи буквально о всякой ерунде и глупое воровство нищих, как она продавала своё богатство, чтобы хоть как-то платить за жильё с куском хлеба. Теперь и сидит, бедная, целыми ночами со спицами в руках, потому что днём пашет в огородах, выполняя мою утерянную задачу. Глаза её воспалились от кроткого сна и малого света в темное время суток, что привело к быстрому ухудшению зрения. Пытаясь вязать больными пальцами, уже огрубевшими от острой работы, в местах, где потрескалась кожа, скорее, из-за студеной воды, появились резцы и красные пятна. Но это ещё не останавливает Агнессу делать причудливые завихрушки, чтобы только угодить людям!       Комнатушка Агнессы тоже стала другой, будто уменьшилась в размерах, стала ниже и уже. Как старое дерево загнулось, так пожилой человек не может теперче выпрямиться. Зимой же для ветхих стен начинался полный кошмар. Они промерзали, а жгучий холод оставлял, где мог, рисовал на них знаки внимания в виде пугающих чёрных пятен. Смотрелись они, словно дыры в иные параллельности. Полы скрипят, выстраиваясь в неизъяснимую мелодию нервных и настораживающих звуков, а одинокая свеча выглядит убого в сравнении с величественной луной, жадно пробивающей грязные стекла и освещая всю комнату хворым светом покоя, убивая всю косность и сжигая нечисть. Я ли нечисть? Скорее, прах или просто пустышка без свободы и желания оказаться в привычном мире снова. Я оседаю на предметах быта, нахожусь там, где давно умерла, живу прошлым и пишу эти строки с целью поговорить с настоящими персонами, донести то, что у всего живого, любишь ты иль ненавидишь, плачешь или уже наплевал, выход всегда остаётся один: лечь в сырую землю или развеяться трупом по морю.       Мы обе, стало быть, несчастны. Только Агнесса, моя милая Агнесса! Девушка с прекрасным нравом, умная и любознательная, та, что выводила меня из постоянных угнетающих дум, заполняя все серое пространство яркими красками, та, которая на любой поступок бы отважилась, бросила бы всё ради родного человека, теперь борется с неугомонными демонами в голове, кидает все мечты наугад, спешит и не знает куда, а главное, обессиленная, плачет и старается не кинуться под лошадей завтрашним днём. Скоро мир Агнессы почернеет окончательно, и на всяком предмете будут отпечатки белоснежных рук печали. Для неё грусть будет длиться вечность, в то время как я буду мучиться и чувствовать усталость к жизни в каждом вздохе Агнессы, каждом шагу и в каждом новом всхлипе по былому. Чем я заслужила Агнессу? Моего небесного ангела, такое очарование? До сих пор поверить не могу, что именно я, восприимчивая, чувствительная и глупая, довела её до изнеможения. Почему же не могу спокойно раствориться в воздухе, скрыться в тени, чтобы больше не писать этих жалких писем? Думаю, это и называют проклятием.       И хоть небо каждый раз взрывается пушечными бомбами, разнося вокруг органы горестного и жаркого солнца, а произведения искусства современных скульпторов ещё никто в достатке не оценил, как можно было, пока объёмные рюши на твоём сером ситцевом платье полностью не изорвались, как сердце твоё не испустило первые струйки крови от безысходности и многочисленных потерь, помни, Агнесса, что абсолютно никого не интересует, как сильно ты сломлена, и как ты жаждешь прикосновений к душе своей. Всем все равно на то, сколько могил у тебя на кладбище, на сколько больше сегодня ты кинула вслед фальшивых улыбок, чем вчера, и как мало у тебя осталось сил жить. Я рядом, пока твоя грудь вздымается, руки продолжают вязать, а глаза видеть. Жизнь, Агнесса, - это замечательное явленье, но только спустя свою смерть, я понимаю, как много не сделала. Ничего, кроме сожалений. И больше всего меня разрывает то, что я, запутанная и изнуренная, не дала познать тебе обилие своей любви в полной мере, затопив полый орган водой и перечеркнутым тяготением к живому.       Но запомни, что даже человек, рождённый смертью, никогда не узнает, как скоро на часах погибели покажется его имя. В нужный момент матушка в чёрном одеянии сама схватит костлявой рукой за горло и потащит в неизвестный омут.