Remember's (Воспоминания)

И звезды мирно падали, как будто до меня, Я каждый раз загадывал тебя не потерять…

Тихо звучала скрипка. Само собой, это была всего лишь звукозапись. Бах, кажется. Да, точно, Бах — Джон сам так решил, потому что именно Баха было в нотных записях в преимуществе. Те самые ноты, которые лежали среди груды остального хлама в шкафу, забитом всевозможными папками и бумагами. Там были данные о некоторых делах, старые газеты, странные документы (возможно, даже свидетельство о рождении Джона Х. Ватсона — Хэмиша, как позже выяснилось) и, определенно, был Бах. В звукозаписи, правда, он звучал по меньшей мере в несколько раз хуже, чем если бы кто-то потрудился исполнить его вживую. Но проблема была в том, что для живого инструментального исполнения исполнителю и самому требовалось быть живым. Но его в живых не было. Поэтому Баха все слушали из магнитолы миссис Хадсон. Хотя, было бы кому слушать, на самом деле. Да и не ради Баха сюда пришли. Джону Ватсону — так тому точно уж было в высшей степени наплевать, что там шумит на заднем фоне. Да и на людей вокруг тоже. Для него сейчас всё вокруг представляло собой ни что иное, как задний фон — и не более того. Ничто не имело значения. Ничто больше не представлялось ему важным. Джону казалось, что он уснул. Ведь ему порой снились сны — такие же бесцветные, как и всё вокруг сейчас. Но, пожалуй, даже в самых худших из его кошмаров никогда так сильно не рябило пугающей траурной чернотой. Миссис Хадсон в черном платьице и с черной шляпкой на голове, промакивавшая украдкой слезы черным носовым платком. Молли Хупер в черном пуловере и с черной лентой, которую она повязала бантиком на свой хвостик. Грегори Лестрейд в черных брюках, заправленной в них черной рубашке и черном кашемировом пальто, застёгнутом всего на одну пуговицу. Как будто бы в мире не существует другой одежды, кроме черной. Хотя, увидь Джон сегодня кого-то, к примеру, в голубеньком свитерке, то, пожалуй, без зазрения совести выбил бы ему челюсть. Дело было совершено не в одежде, и Ватсон это прекрасно понимал. Для него черный цвет наступил отнюдь не сегодня, а раньше. Только тогда он был черным с красным. Красным аллела в тот день на асфальте кровь, красным горела сирена скорой помощи. Красным пылали потом и глаза самого Джона, когда он бездумно глядел на себя в зеркало, чтобы снова и снова убеждаться в том, что стоит перед ним один. Сколько бы он не ждал — дверь в ванную комнату не отворялась, и никто не вытаскивал его в гостиную с каким-нибудь на редкость язвительным комментарием. Ничего подобного. Просто красные глаза, обладателю которых отчаянно хотелось зарыдать. Но он же мужчина. Военный, в конце концов. Он видел много смертей, убийств и самоубийств. Так чего же тогда ему стоит взглянуть на ещё одно? И всё-таки он не смог заставить себя посмотреть

на тело. А, впрочем, ему и не предлагали. — Поплачьте, Джон, — чья-то ладонь грубо опустилась на плечо Ватсона, и он, не очень охотно обернувшись, увидел рядом с собой Майкрофта — тоже в черном, в костюме-тройке. У того и вид был несколько иной, нежели обычно: пропала с лица манерная и елейная улыбка, которую он выдавливал из себя всякий раз, когда желал показать непосредственно собственное превосходство; но он всё ещё стоял, как по струнке, прямо, и опирался на складной черный зонт — хотел даже здесь и сейчас выглядеть щёголем и франтом. А Джону было всё равно, поэтому он сутулился, то и дело морщась от боли в ноге — даже трость сегодня не помогала. «Да пускай эти треклятые пули изрешетят хоть всего меня, можешь даже сам сделать это — я лично всучу тебе в руки револьвер — только, ради бога, прекрати притворяться мертвым», — подумал он, почти физически ощущая желание оказаться там вместо него. А потом ещё мысленно добавил: — «Пожалуйста». — Я знаю, Вы его любили. — Майкрофт снова решил напомнить о своем присутствии — возможно, такова была его манера поддержки или сочувствия. — Так же, как и Вы. — сухо ответил Джон. Он не понимал, к чему сейчас был этот глупый разговор. Конечно же, он его любил. Все здесь присутствующие любили этого чертового засранца. Иначе бы не пришли — но они пришли. Пожалуй, не так уж и плохо служить стороне добра? Вряд ли кто-то устраивал подобные проводы для Мориарти. — Нет, не так, — голос Майкрофта напомнил Джону шипение змеи, которая вот-вот должна была выпустить свой яд. Да, наверняка он скажет сейчас что-нибудь ядовитое — что-то, что после ещё долго будет отправлять Джону душу. — Мы оба знаем, что Вы любили его иначе. «Браво, мистер Холмс. Вы, как всегда, до кошмарного проницательны. Интересно, Вы поняли это по отворотам моих штанов или потёртостям на ботинках?» — Разве это имеет значение теперь? — Это всегда будет иметь значение. «Нет, не будет. Пускай я и правда любил его особенно, но у меня больше нет времени, чтобы сказать ему об этом.» — подумал Джон, поджимая губы и опуская взгляд. — Знаете, я всё ещё верю, что это очередной его дурацкий розыгрыш. Жестокий и глупый. Но просто шутка. — сказал он вслух надтреснутым, севшим голосом. — Продолжайте же верить в это, если так Вам будет легче. — Нет, не будет. — Вы не виноваты. Разговор, ведущий поистине в никуда. Чего от него добивался Майкрофт? Чистосердечного признания? Нет, ни за что. Единственный человек, который имел своё право его услышать, лежал в гробу. Таком же черном, как и всё вокруг. Джон наконец-то осмелился на него взглянуть. Ещё бы — стоял к нему ближе всех. Увидел на лакированной боковой доске свое собственное отражение. «Я должен лежать там. Вместо тебя. Или хотя бы с тобой, по крайней мере». — Нет, виноват. — Джону хватило самообладания лишь на то, чтобы сказать это, но вот голос свой уравновесить он всё-таки не сумел — тот предательски дрожал, словно дребезжащая посуда в посудомойке. — Наверняка он… — нет, это слово он всё ещё не научился произносить, не так быстро (а, может быть, и никогда вовсе), — …потому, что опять защищал меня. Он мог бы выжить, если бы захотел. — А Вы бы умерли за него? — лицо Майкрофта всё так же оставалось совершенно невозмутимым, однако тон, с которым он задал этот вопрос, говорил лишь о том, что вопрос этот риторический. Но Джон всё равно ответил. Даже не задумываясь: — Конечно! — как будто бы это не очевидно? — Вы бы во что бы то ни стало продолжали верить ему, несмотря на «послание», которое он вам оставил, верно? — Да. — от воспоминаний о тех словах внутри у Ватсона что-то защемило — ещё больше, чем было до этого. А казалось, что больше и не возможно. Шерлок был кем угодно, но не лжецом. Джон всегда ему верил, это было негласное правило, которому следовали они оба. Доверие между ними являлось практически абсолютным, оно не обсуждалось, оно присутствовало по умолчанию. И Джон твердо знал, что будет продолжать ему верить ровно столько, сколько будет продолжать дышать. Возможно, потому, что Шерлок был необходим ему, как воздух. (И сейчас Ватсон едва ли мог сделать полноценный вдох — ему казалось, словно его лёгкие вдруг превратились в вакуум). — И сейчас Вы бы, верно, предпочли лежать в том гробу вместо него? — при других обстоятельствах Джон бы, скорее всего, съязвил о бестактности Майкрофта, но сейчас ему было всё равно. Он просто отвечал раз за разом: — Да. Да, боже. Да. — Так знайте, мистер Ватсон, — внезапно скрипучий голос Холмса-старшего смягчился — тот на короткие секунды позволил себе окрасить собственные реплики толикой человечности, — Он тоже так считал. Он тоже так хотел. И выбор свой он сделал. Вашей вины в этом нет ни грамма, уж поверьте мне. Это не Вы опоздали, нет. Скорее, он преуспел, и только. «Преуспел». Нет. Это не успех — а просто феерическое падение. Джон каждую секунду, прожитую после, жалел о том, что не оказался тогда на крыше вместо него. Этих секунд уже накопилось слишком много, и Джону не хотелось думать, что их предстоит ещё больше, во много раз. — Не говорите так. — Вы со всем справитесь. — С чего Вы взяли? — Он верил в это. — Знаешь что, Майкрофт? — Джон внезапно развернулся вполоборота, опираясь на свою трость, и попытался заглянуть Холмсу в глаза. Попытка провалилась, когда тот навис над ним, пронизывая его своим ястребиным взглядом. — Ой, да иди ты к черту! — Мы оба попадём к нему, доктор Ватсон, Вы только подождите, — сквозь зубы процедил Майкрофт, наконец убирая руку, и напоследок бросил, — Преисподняя ждёт всех нас с распростёртыми объятиями. Джон едва ли успел заметить, как тот подал руками знак, и гроб принялись опускать в могилу. Только тогда он всё же сумел собраться с мыслями и подойти. Почти не чувствуя ни рук, ни ног, ни холода, пронзающего до самых костей, Ватсон дрожащими пальцами зачерпнул пригоршню земли и высыпал ее в яму. Глухой стук обледеневших земляных комков о крышку гроба смешался с последними пассажами мелодии из магнитолы. — К черту Баха. — не обращая внимания на то, что все его знакомые один за другим подходят к незарытой могиле и по очереди повторяют его действия, при этом мельком и сочувственно глядя ему вслед, Джон, хромая, поспешил покинуть это ужасное, выкрашенное, кажется, в сплошной черный, место. — К черту вас всех.

***

Вернулся он лишь спустя несколько дней. С цветами. Теперь, когда кладбище пустовало, оно показалось Джону ещё более серым и мрачным, чем было раньше. Или, возможно, весь фокус крылся в том, что сейчас не было той странной толпы людей, которые посчитали себя близкими самому Шерлоку Холмсу — а, может быть, являлись таковыми и в самом деле. Шерлок говорил, что у него нет друзей. За исключением одного. Ватсон всегда знал, что был у него «исключением». « — Простите, но это дело сугубо конфиденциально, — одетая в чёрное платье до колен дамочка недоверчиво покосилась на Джона, туша свою сигарету о пепельницу. — Ему вы можете доверять так же, как доверяете мне, приходя сюда, — заверил её Шерлок, как заверял до этого множество других клиентов.» « — Послушай-ка, братец, я бы хотел переговорить с тобой лично, — Майкрофт выдавил из себя свою фирменную елейную улыбку, как бы намекая доктору Ватсону на то, чтобы тот ушел. — Джон остаётся, — невозмутимо ответил Шерлок, не давая ему даже встать с кресла. — Но это дела исключительно семейные… — Поэтому. Джон. И. Остаётся. — отчеканил Холмс-младший, опровергая любые дальнейшие возражения.» В такие моменты в груди у Джона словно бы просыпалось что-то теплое, нежное и трепетное, и он едва ли сдерживался от улыбки, осознавая серьезности ситуаций, в которых Шерлок доверял ему абсолютно безоговорочно. Теперь же Ватсону казалось, что на месте этого крохотного сгустка нежности зияла огромная дыра. Такую он не залатает, не сумеет. Плевать, что доктор, что и сам был ранен, и других раненых спасал. Самому себя ему не спасти теперь. Полтора года назад ведь он не смог — одинокий, обшарпанный и никому не нужный. Его спас Шерлок. Вытащил за шкирку и заставил жить. Настолько сильно, что без него смерть уже казалась для Джона не наказанием, а блажью. Он совершенно не замечал, как стоит и ужасно мёрзнет. Как плечи его быстро покрылись изморозью — той, что уже лежала на высохших деревьях (таких же неживых, как и всё здесь) и на могильных плитах. Внезапный порыв ветра сорвал с цветов в его руках несколько маленьких лепестков. Это были, кажется просто розы — потому что других цветов в декабрьскую изморозь было не достать. Да, шесть красных обычных роз. Меньшее, что Джон мог сделать. И он чертовски жалел, что не подарил их ему раньше. — Прости меня. Мужчина аккуратно, почти нежно коснулся пальцами черного мраморного надгробия, на котором золотыми буквами было выведено: «Шерлок Холмс». Как он мог это допустить? Как они оба могли допустить это? — Прости меня, Шерлок. Пожалуйста. Он не может, не простит. Даже если бы и хотел. Потому что его больше нет. Но Джон отчаянно отказывался верить в это. Ведь как можно? Как можно поверить в то, что так, как раньше, уже не будет? Возможно, только теперь Джон по-настоящему осознал, что его жизнь окончательно раскололась на до и после. Хотя, нет, не так. До Шерлока. С Шерлоком. После Шерлока. И последнюю часть Джону совсем не хотелось проживать. — Вернись, прошу тебя. Это всё, чего я хочу. Тебя. — его губы дрогнули, когда он это произнес, не имея под собой никакого опошленного контекста. Это была сущая правда — ему нужен Шерлок. Весь, полностью — такой, какой он есть. Сумасшедший, чокнутый, поехавший… Джон никогда, даже в мыслях не позволял себе назвать его «любимым». А ведь Майкрофт был прав. Он же, черт побери, всегда прав! Вот только от этого уже не было никакого толку, потому что у Джона больше не было ни единого шанса что-нибудь сделать или исправить. — А если не вернёшься — тогда забери меня с собой. Мне без тебя здесь делать нечего. Сколько же ему понадобилось лицезреть смертей, чтобы понять — он будет готов сам сдохнуть от одной единственной. Джон прожигал взглядом позолоченную гравировку, словно бы вся боль и печаль, которая нашла в его глазах пристанище, и впрямь могла бы разжечь костер и спалить этот мир к чертям собачьим — пусть катится в тартарары. Но вместо огня отчаяние вылилось холодной, соленоватой каплей — она быстро скатилась по щеке Ватсона, словно бы боясь обличить его поднаготные чувства. …С неба белыми хлопьями начал срываться первый снег. Он падал на каменную плиту, на землю, на плечи Джона, его макушку и на букет роз. Алые под ворохом белого. — Ты положил за меня жизнь, Шерлок, — он присел на корточки прямо перед надгробием, на этот раз прикасаясь не к его верхушке, а к самому имени, — А всё, что могу я — положить тебе на могилу цветы. Это неравноценно, слышишь? Прости меня. И пускай будут прокляты эти розы.

***

Джон Ватсон в этом году Рождество не праздновал. Он даже дома не остался, да и дома у него, по правде говоря, больше не было. Так, дешёвая съёмная квартирка сродни той, с которой он съехал благодаря Шерлоку. На Бейкер-стрит возвратиться у Джона не хватило духу. Слишком тяжело было, слишком всё напоминало о нем, о них. Там словно в воздухе оставалась недосказанность, мешалась с пылью и запахом выпечки миссис Хадсон. Столько было возможностей всё сказать. И Джон по глупости своей не использовал ни одну. Он думал, что у них ещё есть впереди время, что всё ещё у них будет, ещё успеется… Как бы не так. А ведь всего-то — три несчастных слова! Взять хотя бы прошлое Рождество. «В гостиной всё, казалось, прямо-таки излучало свет. Разноцветная гирлянда на окнах, какое-то пёстрое шоу по телевизору, поблескивающие в свете ламп бокалы с шампанским, глянцевые упаковки подарков, сваленных в одну огромную кучу на кофейном столике перед диваном… — Неужели кто-то повесил на нашей двери табличку из ряда «Заходите все, кому не лень»? — недовольно съязвил Шерлок, сидя за столом и пытаясь делать вид, что происходящее рядом с ним его совершенно не волнует, в то время как Джон помогал снять пальто только что вошедшей с мороза Молли. — И тебя, Шерлок, с Рождеством, — искренне улыбнулась она в ответ на колкость, отставляя пакет с подарками в сторону. — Ну вот почему ты всегда ворчишь? Неужели так сложно просто… не знаю, побыть нормальным? — усмехнулся, впрочем, отнюдь не зло Лестрейд, который сам пришел не многим раньше Молли и выслушал примерно ту же реплику, что и она. — Я нормальный. — скривился Холмс, после чего резко вскочил с места и переметнулся из-за стола на диван, не беспочвенно решив, что таким образом окажется гораздо дальше от всей этой братии, решившей по какой-то неведомой ему причине провести это Рождество здесь. Однако, если сам он считал себя теперь вне зоны досягаемости, то Джон был совсем иного мнения на этот счёт. У Ватсона рождественского настроения определенно хватило бы на них обоих: он даже нарядился по этому поводу в пестрый свитер с каким-то странным орнаментом и оленями. Шерлок назвал его «забавным». — Ну и чего ты дуешься? — он присел рядом с Холмсом, опираясь руками о диван и как бы между прочим касаясь его ладони. Шерлоку, похоже, и в голову не пришло убрать ее. Напротив, он сразу же повернулся к Джону и, пододвинувшись к нему поближе, спросил тоном, исполненным искреннего удивления: — Что эти люди делают в нашей с тобой квартире, Джон? — Отмечают Рождество, разве ты всё ещё не понял? — Но почему? Почему они не могли сделать это у себя, к примеру? Разве это не было бы логичнее? — Неужели ты нисколько не рад им? — А почему я должен им радоваться? Я бы, не раздумывая, предпочел провести Рождество с тобой. — Но я и так здесь. Я тут живу, вообще-то, если ты не знал. — Джон усмехнулся тому, насколько, казалось бы, самый умный человек совершенно не в состоянии понять такие обыденные вещи, как праздник в кругу друзей. — Нет, я в курсе, — ответил Шерлок, словно бы вопрос этот был вовсе не риторический, и, развернувшись в пол оборота, буквально свалился Ватсону на колени, устроив свою кучерявую голову на них так, чтобы смотреть снизу вверх прямо на него, — Я имею ввиду, что хотел бы, чтобы со мной сейчас был только ты. В этот момент Джону показалось, что его бренное сердце спустилось куда-то в район желудка и сделало там небольшое сальто, после чего вернулось обратно, но стало не совсем так, как до этого стояло, потому что он всё ещё чувствовал там приятно щемящее покалывание. Возможно, это было из-за того, в какой непосредственной близости от него находился сейчас Шерлок, причем исключительно по своей собственной инициативе. Или же от сказанных только что им слов, которые Джон ужасно хотел повторить ему или хотя бы ответить на них согласием, но не смог. Он лишь позволил себе легко коснуться пальцами черных волос Холмса, разметавшихся на его коленях, и пропустить несколько локонов сквозь пальцы. Небольшая вольность, которую, как сам Ватсон искренне надеялся, никто в этой суматохе не заметит. Для него это было чем-то из ряда вон интимным и уж точно не предназначенным для созерцания посторонними. Интересно, относился ли к этому невинному жесту так же Шерлок? Заметил ли он его вообще? Скорее всего, заметил, потому что, едва почувствовав это прикосновение, он умиротворенно прикрыл глаза. Спокойствие и отсутствие сопротивления всегда значило у него согласие. С Джоном — всегда, определенно. Он никогда от него не отстранялся, никогда не запрещал ему прикасаться к себе, ведь этих прикосновений было и без того невозможно мало. Случайные, не намеренные и чаще всего тогда, когда времени задуматься об этом катастрофически недоставало. Сейчас это было по-особенному. И, если бы не непреклонная вежливость Джона Ватсона, Шерлок уже давно бы выставил всех и вся, чтобы разделить этот особенный момент только с ним. Как и всё Рождество в целом. — …а вы, мальчики? — внезапно донёсся до Холмса обрывок фразы, сказанной, очевидно, Молли и адресованный, к сожалению, непосредственно им двоим. — Что, прости? — переспросил Джон, машинально одергивая руки и в глубине души радуясь, что Шерлок не поступил так же и не поднял свою голову с его колен. — Я спрашиваю, что вы загадали? — повторила Молли под сдавленный смех миссис Хадсон, уже переставшей удивляться тому, сколь рассеяны эти двое порой бывают, несмотря выдающиеся дедуктивные таланты и феноменальную память как минимум одного из них, — Какое желание? На Рождество ведь обычно загадывают желания. — Я в это не верю, Молли, ты знаешь. Наши желания не исполнятся, пока мы не приложим усилия и сами их не исполним. Остальное — лишь глупые выдумки людей, желающих верить в какое угодно чудо, только бы не верить в самих себя. — Да ладно тебе, — улыбнулся Джон, глядя на Шерлока сверху вниз, — Это всего лишь желание. Загадывают обычно то, на что повлиять не могут. Что-то с чувствами связанное, с нерешаемыми проблемами, семьёй, счастьем… — И что же загадал ты? — Шерлок вдруг посерьёзнел, отчего по спине у Джона пробежал предательский холодок. Нет, он не скажет ему. Не сейчас, не сегодня. Потом, когда-нибудь. Может быть, на следующее Рождество, на которое они уж точно останутся лишь вдвоем.» Но не вышло. Он не успел. Не сказал. И они вдвоем: на кладбище, заметенном снегом, серым в едва ли заметном отблеске бледного лунного света. Джон машинально сжал в кулаки руки, не позволяя себе смахнуть несколько слезинок, струящихся по его замёрзшему лицу. Это скорбь, это сожаление и отчаяние. Они должны быть, Шерлок заслуживает, чтобы они были. — Ровно год назад, — дрожащим голосом тихо заговорил Джон, медленно опускаясь перед надгробием на колени, прямо в снег, — Ты сказал, что желания — это глупо. Спросил у меня, что же загадал я, и я не ответил тебе. Так знай: на сам деле я правда верил в эти грёбаные желания. Загадывал их всегда — на свой день рождения, когда ты стащил у меня паспорт, чтобы узнать, сколько мне исполняется и по наставлению миссис Хадсон натыкать свечей в пирог, который они испекла для меня в тот день; в Дартмуре, когда мы в одну из ночей решили выбраться в холмы и посмотреть на звездопад, я загадал по желанию на каждую падающую заезду; и на прошлое Рождество, когда ты лежал на моих коленях, когда я ещё имел возможность тебя коснуться. Ты правда хочешь знать, какими были все те мои желания? Тогда не жди от меня длинного списка, потому что желание у меня было всего одно. И я повторял его при любой возможности, всегда повторял, боже. Я каждый раз загадывал не потерять тебя, Шерлок Холмс. Джон горько усмехнулся, мысленно поздравляя себя с феерическим финалом: «Счастливого Рождества Джону Ватсону.» «Счастливой ему бессмысленной жизни, в которой больше никого нет.» «Счастливых ему исполнений всех желаний, которые не сбудутся, как не сбылось и первое.» У него останутся только воспоминания. Воспоминания, обжигающие его больнее смерти. Хотя, с другой стороны — куда уж ещё больнее?