Малфой и Англия

Трахаться они предпочитали с зеркалом. То есть Люциус предпочитал. Снейп предпочитал задернутые шторы, одеяло и «Нокс», но кто его слышал? Спальню заливало ослепительное солнце, забираясь даже под кровать и комод, лучи играли на гранях зеркал и выпендрежных хрустальных канделябров, Снейп старался не смотреть, но не мог удержаться, чтобы не бросать быстрые взгляды в глубину зеркального стекла. Изломанную острым углом фигуру и мотающиеся туда-сюда от размеренных толчков черные волосы Снейп умело исключал из поля зрения. Оставался Малфой — слепленные из солнца пряди на плечах, сосредоточенное, как на Зельях, лицо, напряженные плечи. Снейпа вело. Он подсел на Малфоя, как шестикурсником — на маггловскую травку, доставляемую в Хогвартс кем-то из выпускников, а пятикурсником — на идеи Волдеморта. С Люциусом было еще хуже — от него не помогали ни филчевские наказания, ни гаррипоттеровский рикошет, ни даже краткосрочный Обливиэйт. Снейп пробовал. Но он прочно подсел на член Малфоя — во всех смыслах. Ни с кем другим в окружении света и зеркал он не то что трахаться — чай пить не согласился бы. Он ценил покров темноты, но Люциуса — больше. Волосы раскачивались, как маятник метронома. Или как маятник часов, нарезая вечность на тонкие липкие дольки. Снейп бы не отказался нарезать так все оставшиеся миллионы лет. Но Люциус со стоном выдохнул, вжался в его ягодицы, окропляя семенем изнутри. Снейп торопливо додрачивал, зная, что Люциус долго ждать не будет. — Куда ты вечно торопишься, Малфой? — спросил он, когда уже мог говорить. — Я не тороплюсь. — Люциус в чем мать родила растянулся на покрывале так непринужденно, как у Снейпа не выходило в ночь новолуния под двумя одеялами. — Я просто смотрю в зеркало и представляю, как когда-нибудь вот так же поимею всю Англию. Это, знаешь ли, очень заводит. Вот тебя что заводит? — Ты, — честно и мрачно сказал Снейп. — Я все понимаю, но, может, в следующий раз ты все же не будешь думать об Англии?