Мальчишка

Джефферсон всегда знал, что они ровесники, но все равно поначалу Сандро казался ему мальчишкой, полным того неуловимо отличающегося от своего двойника легкомыслия, что свойство не характера, но возраста. Они познакомились в Бауру. Это была одна из тех бестолковых открытых студенческих вечеринок под открытым небом, которую организовал неизвестно кто и неизвестно зачем, но куда все равно собралась половина штата. Хотя на этом не самом маленьком пятачке между рекой и лесом и без того круглый год толкались студенты, только по этому единственному признаку, казалось, и объединившиеся в одну довольно нелепую и нестройную компанию, распадающуюся, подобно самому Сан-Паулу, на субкультурные районы и национальные анклавы, но все равно связанную невесомым, летящим, а под вечер и немного пьянящим чувством странной общности. Джефферсон заметил его почти сразу. Невысокий, темноволосый и темноглазый, он что-то сказал группе парней из университета Сан-Паулу, собравшихся у волейбольной сетки, и улыбнулся как-то особенно солнечно, обеими руками отводя от лица длинные волосы. Джефферсона чем-то заворожила эта картина, хотя казавшиеся женскими детали в мужской внешности, вроде таких длинных волос, ему никогда не нравились. Но разворот не особенно широких плеч, и не слишком мощная, но почти что совершенная технически подача, и точный взмах тонкой руки с практически отсутствующими бицепсами — все в Сандро в голос кричало о немного странной, но несомненной силе. Джефферсон никогда не учился читать эту невербальную азбуку, это был просто дар, от рождения, сродни музыкальному слуху. Хотя, сказать по правде, он редко к нему прислушивался, стараясь полагаться на логику, разум, знания — как все нормальные люди. Но не слышать тоже не мог. Наверное, именно это желание понять, разобрать на теоремы и аксиомы инстинктивно понятную несомненную геометрию поначалу и притянуло его к Сандро. Он только к вечеру сообразил, что слышал его голос еще раньше, чем увидел лицо. С еще скрытой в тот момент кустами волейбольной площадки доносился мелодичный смех, летящий, воздушный, полный какой-то действительно детской радости, и Джефферсон еще подосадовал на то, что кто-то притащил на это сборище младшего брата. На поверку все оказалось иначе, но это определение — мальчишка — засело в сознании, вплоть до того, что, когда они впервые легли в постель, он чувствовал себя чуть ли не совратителем малолетних. К счастью, это ощущение быстро растворилось, расплавилось под огнем лихорадочных и жадных, но явно умелых прикосновений. Джефферсон, всегда плохо умевший распознавать парадоксы, если только его не ткнет носом преподаватель, лишь спустя весьма приличное количество времени начал замечать мелкие и крупные несостыковки, неумолимо размывающие границы его поспешного определения. Сандро был весь как оголенный нерв, никогда не прятал ни смеха, ни слез, никогда не опускал глаз — и никогда не отводил взгляд. Только дети настолько открыты миру — со всеми своими ранами, страхами, надеждами, мечтами. Но за прошедшие годы, тяжелые годы взросления, Джефферсон, как и любой другой человек, усвоил, твердо, на собственном опыте: большой мир не прощает подобной искренности. Не столько даже по злобе, сколько из равнодушия и маниакального увлечения исключительно собственными ранами и страхами, надеждами и мечтами. Но Сандро будто бы миновала эта всеми со временем усваиваемая истина. И он упрямо высоко держал голову с открытыми, блестящими каждым откровенным движением души глазами. И упрямо держал удар — как тогда, на волейбольной площадке, тонкими руками, сила которых пряталась где-то под обманчиво-нежной кожей. Не обманывался по поводу всех несовершенств окружающего мира и окружающих людей — а просто принимал их, как нечто неизбежное, и, кажется, ни секунды не сомневался, что выстоит под любыми ветрами, а если точнее, вообще не задавался этим бессмысленным вопросом. Еще тогда, в Бауру, Сандро отворачивался на мгновение, и на его плечи, казалось, опускалась какая-то неведомая, практически неподъемная тяжесть, все же немного пригибая к земле. Но потом он вскидывал голову, и возвращался в круг болтающих студентов, и снова смеялся — как будто ничего и не случилось. Джефферсон тогда не придал этому значения: уж слишком простыми, обычными, банальными были его движения, — а теперь не знал, что тогда у него случилось и случилось ли вообще, но зато был частью его нынешней жизни, свидетелем больших проблем и малых локальных трагедий, и мог объективно оценить эти события. Как серьезные, на самом-то деле. А Сандро по-прежнему упрямо вскидывал голову, по-прежнему смеялся открыто и искренне, словно только-только переступивший порог совершеннолетия мальчишка, — и по-прежнему не прятал взгляд. Джефферсон медленно, почти бессознательно складывал в свою грозящую пошатнуть основы мироздания копилку запавшие в память моменты. И злые, обреченные слезы в темных глазах в парке Ибирапуэра, — он никогда раньше не чувствовал так остро чужую боль, может, потому что ее не видел или, по крайней мере, не заметил, а может, потому что болело именно у Сандро. Но у него и самого тогда на глаза навернулись слезы, хотя уж его-то заставить проявить чувства подобным образом надо было умудриться. И Джефферсон впервые испытал оглушающее желание убить любого, кто только попытается попробовать проверить на прочность силу этих тонких рук, узких плеч и странно выглядящей, но несомненно стальной воли. Но его защита не понадобилась: может, мир в итоге и не так жесток, как ему казалось, а может, просто не ко всем, — солнечные лучи высушили слезы, но боль в глазах жила еще долго, обжигающая замогильным холодом, но раз за разом возникающая в словах: от нее Сандро тоже не прятался. И еще какие-то мелкие моменты, не оставшиеся в памяти событиями и фактами — только ощущениями. Обаянием ненаправленной, будто разлитой прямо в воздухе силы, которая позволяет не играть, не прятаться и не скрываться, а просто быть. Хотя по сути гром его все-таки пошатнувшегося мира грянул много раньше, еще в тот день, когда Сандро отрезал: — Я запрещаю тебе так говорить о моем отце! Джефферсон хотел возразить, что ему никто, в том числе и любовник, ничего запретить не может, — но не получилось выдавить ни слова. Возможно, потому что этот запрет не имел ничего общего с теми, к которым он привык. Сандро ничего, на самом деле, не требовал, — просто информировал. О том, что ему неприятно, — и о том, что выбрал, сознательно, свою позицию, и плевать хотел на какие-то там факты. И Джефферсон, кажется, впервые со времен отрочества от души помолился, по всем правилам, — о том, чтобы эти самые факты все-таки не испытали на прочность такую безоглядную, но удивительно рассудочную веру. А заодно поговорил с Сандро о неудачном выборе слов, — и тот наклонил голову и обезоруживающе улыбнулся, спокойно признавая ошибку. Однажды они наткнулись в кинотеатре на сосущихся, как два вампира, Карину и Тонику, и Сандро снова повел себя воистину как мальчишка, и Джефферсон на мгновение снова почувствовал себя совратителем малолетних. Потом они поехали в мотель, и Джефферсон всю дорогу думал о том, что всегда инстинктивно боялся чужой силы, боялся ее подавляющего влияния — наверное, потому что в глубине души был уверен: он не сможет долго сопротивляться по-настоящему сильному давлению. Сандро ненамеренно, но неотвратимо раскачивал качели этого страха, то превращая его в нечто несущественное, навсегда оставшееся в прошлом, — ведь человек, которого Джефферсон, пожалуй, хотел видеть спутником жизни, ничем таким ему не угрожал, — то, напротив, воскрешая яркой ослепительной вспышкой, слишком интенсивной для серой повседневности, — потому что, казалось, не осознавал, не чувствовал, принимал как нечто само собой разумеющееся стальной стержень, вплавленный в его позвоночник. И Джефферсон не знал, как прикасаться к этому крепкому телу, не рискуя упасть на колени, а то и сразу на лопатки при первом же властном движении вперед. Хотя Сандро никогда даже не пытался на него давить, в том числе в постели. Он, казалось, не знал, что такое смущение и неловкость при обсуждении любых, самых скользких и самых запретных тем, но все равно ничего не просил — только иногда, не очень часто, жарко сжимал ягодицы Джефферсона, безмолвно задавая вопрос, но тот мягко, но настойчиво отводил его руки чуть выше, каждый раз с ужасом ожидая даже не неизбежного объяснения, а простого сильного жеста, которого не получится воспротивиться. Но Сандро улыбался, и щурил глаза, и кивал каким-то своим мыслям, и спокойно принимал не слишком уверенный отказ. В тот день, когда они приехали в мотель, Сандро еще кипел, как просыпающийся вулкан, и Джефферсон знал, что в таком состоянии с ним совершенно бесполезно разговаривать. Он остынет, неизбежно, и примет все разумные доводы, и знакомо склонит голову к плечу и разведет руки в стороны, не отрицая прошлую ошибку, — но это все случится потом. А пока в нем играла буйная кровь, навсегда зараженная, словно тропической лихорадкой, полнотой жизни. Непокорная и мощная, как океанские волны, она словно выплескивалась наружу с каждым стремительным движением, и Джефферсон, сроду не боявшийся страсти, неожиданно утонул в этих волнах, захлебнулся громкими, похожими на рычание стонами, сгорел под жаркими, хранящими налет мальчишеской неопасной ярости прикосновениями. Наверное, он перевозбудился, а может, устал бояться, или захотел забрать себе часть этого упоения бытием, или просто пытался понять этого невозможного, состоящего из сплошных парадоксов великовозрастного мальчишку, но, когда Сандро бессознательно — отражение пусть невысказанного, но всегда дремлющего где-то в глубине естества желания — сильно сжал его ягодицы, Джефферсон, на сегодня уже распростившийся с остатками разума, бездумно выдохнул: — Да. Сандро не удивился и не преобразился, его прикосновения остались такими же жаркими и требовательными, и не стали глубже, или, напротив, мягче стоны. Он по-прежнему просто был, самим собой, всегда, в любой момент времени. Но ласкал его, снаружи, а теперь еще и внутри, так долго, что Джефферсон несколько раз чуть не кончил, и только сжавшаяся на основании члена рука помешала этому позору. А Сандро, толкнувшись внутрь, всего на несколько сантиметров, замер на пару долгих секунд, снова — даже так — не пытаясь давить, настаивать, вломиться, а позволяя подобрать собственный ритм. Пока Джефферсон со всей силы не сжал его плечи и не прорычал, жадно, почти беспомощно и абсолютно искренне: — Давай уже, черт бы тебя побрал! И тогда Сандро застонал, громко, в голос, запрокидывая голову, будто на этот раз действительно пытался, но не смог сдержаться. И сильно, властно двинул бедрами ¬— в очередной раз, хотя и немного иным способом, забирая себе отдающегося ему человека. После Джефферсон долго не мог отдышаться. Не столько даже из-за физических ощущений, сколько из-за какого-то странного иррационального чувства полной, абсолютной уверенности черт его знает, в чем, — и полного невозможного контроля над неуправляемой стихией. — Тебе понравилось? — спросил он глупо, чувствуя себя героем дешевой мелодрамы. Сандро приподнялся на локте, внимательно взглянул ему в глаза, нежно провел рукой по щеке и ответил: — Я никогда не сделаю того, чего ты не хочешь, Джефф. И Джефферсон снова задохнулся, — от облегчения и счастья, еще более ярких, чем недавний оргазм. Сознательная позиция — наперекор и вопреки всем дружным строем посланным к дьяволу фактам мироздания. — Но тебе ведь это нравится? Быть сверху? — уточнил он, едва переведя дыхание. — Нравится, — кивнул Сандро и потерся носом о его шею. — Но ты не должен делать того, что не нравится тебе. Даже ради меня. — Я знаю, — улыбнулся Джефферсон, почти чувствуя за спиной мощные, способные противостоять любому ветру крылья. Помолчав немного, он невпопад добавил, просто чтобы что-то сказать: — Ты все-таки перегнул сегодня палку с Кариной и Тонику. Сандро картинно приподнял брови. — То есть ты ради Тонику так старался? Мне начинать ревновать? Джефферсон было возмущенно вскинулся, но, увидев смешливые искры в темных глазах, расхохотался — и совсем по-детски врезал Сандро подушкой. — Кретин! — Не беспокойся за мою сестрицу и ее придурочного кавалера, — отсмеявшись, сказал Сандро. — Ты прав, я переборщил. Просто, — он снова улыбнулся, озорно и солнечно, как всегда готовый к новым открытиям мальчишка, — я еще только учусь.

Конец