Fateful mistake

Антон чувствует, что это конец. Говорят, люди заранее знают, когда умрут. Ощущают это могильное дыхание смерти на шее, рядом с меткой. Паша в перерыве между играми шутит что-то про наивных и влюблённых меченых девочек, что по сути своей только усложняют жизнь, и Шастун лишь истерично хихикает от иронии происходящего. Он сам проклят такой меткой. Обычным именем пары, которое появляется у младшего партнёра, то есть Ведомого. Сначала всё замечательно — тебе хорошо, ты чувствуешь влюблённость и эйфорию. Хочется жить и любить весь мир, особенно своего партнёра. Но через месяц, если не признаешься, накрывает болью. Приступы по две-три минуты сами по себе не страшны, но со временем повторяются, пока не убивают измотанный болью организм. Антон не хочет умирать, но его Ведущий, похоже, счастлив в браке с Ляйсан, уставший от долгого отсутствия истинной пары. Шастун бы и рад ему сказать, но Воля, похоже, всей душой ненавидит «меточников». Поэтому он заклеивает метку телесными пластырями и молчит, лишь бы не проклясть этой меткой и Пашу. Но боже, он так не хочет умирать! Лёгкие сдавливает удушающим спазмом, и от недостатка кислорода рябит в глазах. Зрителей в зале активно развлекает крю, занимая всё их внимание, и они пока не замечают его состояния. Антон пытается сделать вдох, но получается просто отвратительно. Страшно потерять карьеру, но потерять жизнь страшнее вдвойне, поэтому на трясущихся ногах он преодолевает несколько шагов до Димы и вцепляется в него, как в спасательный круг. Тот, кажется, выглядит растерянным, а потом и вовсе пугается не на шутку. Антону тяжело цело воспринимать реальность — он будто плавает на волнах сознания, и от этой качки жутко хочется блевать. И страшно, конечно. До безумия страшно. Звуки то оглушают, то пропадают вовсе — в этом водовороте тяжело понять. Дима что-то кричит, и люди вмиг становятся взволнованными. Куча людей бегает туда-сюда, как потревоженные тараканы, и его воспаленное сознание рисует друзей в костюмах этих насекомых, от чего он тихо хихикает. Кто-то бьёт его по лицу, силясь привести в чувство, и он, на удивление, действительно успокаивается. Паша наконец смотрит на него, и его медово-карие глаза в свете софитов будто сияют. Хорошо. Было бы совсем обидно, если бы он умер вдали от этих прекрасных глаз, хоть они отчасти и являлись причиной его гибели. Внезапно шею сводит сильнейшим спазмом, и он выгибается от боли в чьих-то руках, смутно осознавая, что до этого её практически не чувствовал. Картинка перед глазами меняется — его переносят за сцену, и от наступившей боли он может только плакать и скулить. Ещё, кажется, он извиняется — все не устают повторять, что все в порядке, и ему надо прекратить так говорить, будто умирает. Но Антон умирает. Раньше метки не были распространённым явлением, и такие связанные судьбой пары чуть ли не обожествлялись обществом. Но постепенно их количество стало стремительно расти, и на сегодняшний день метки были у каждого третьего. Обделенные парой люди быстро обозлились, и начали ставить собственную свободу выше замыслов судьбы. Под их влиянием порой и истинные пары расставались ради свободы выбора, и жили с любимым, но не предназначенным им человеком. Так метки потеряли свою ценность. Самое главное для Ведомого — сказать об их связи Ведущему, тем самым связав его меткой, а дальше уже всё зависит от людей. Создать союз или предпочесть жизнь порознь с другими партнёрами — не важно. Но до тех пор, пока не признаешься, от гнетущей и болезненной поступи смерти никуда не денешься. Антон должен был разобраться с этим раньше. Просто обязан был сказать ему, и прервать этот бесконечный ад в ожидании нового приступа. Но увидеть разочарование и отвращение в чужих глазах, омрачить их с Ляйсан счастливую семейную жизнь… Возможно, Шастун просто слишком добрый. Или слишком ссыкло. Антона вновь до хруста в спине гнёт от боли, и он, кажется, кричит, хоть и не узнаёт свой голос. С него градом катится пот, чёлка прилипла ко лбу и глазам, мешая обзору, но к счастью, тёплая мозолистая рука убирает её, и парень видит знакомые взволнованные глаза Арсения. Вот почему его истинным не мог быть Арс? Может, тут какая-то ошибка? Или это насмешка? Наказание? Арсений кажется, был создан для него. Идеальный партнёр, идеальный друг, идеальный человек. В каком-то смысле можно сказать, что Антон любит его. Не так, как вынужден любить Пашу, но достаточно, чтобы попробовать. Может, у них даже получится. Осталось только выжить, ага. Воротник рубашки хоть отжимай от впитавшейся в него крови, стекающей с воспаленной метки, и Антону почти неудобно перед их костюмершей, но только почти. Думать в таком состоянии очень сложно, ему уже просто хочется, чтобы всё закончилось, не важно как. Наконец кто-то догадывается содрать пластыри, прикрывающие метку, и Антону даже становятся стыдно за то, что они увидят. Это странно, да? Он ведь не просил об этом. Последнее, что он хотел, так это разрушать счастливый брак друга своей проклятой меткой. Но столпившиеся над ним люди кажутся шокированными и растерянными, и умирающему не удаётся распознать на их лицах узнавание. Очередной распространяющийся по всему телу спазм вновь выворачивает его наизнанку, и Антон быстро и загнанно дышит, выдавливая из себя что-то, напоминающее вопрос: — Ч-чтооо… агх… таАААААААм?.. — Похоже… На смесь имён? Я не могу ничего разобрать, — нервно отвечает Позов. — Подождём врача. Ты только держись, Тош, давай. Чуть-чуть осталось. Антон запрокидывает от боли голову, упираясь в мягкую обивку дивана. Интересно, если он всё же умрёт здесь, станет ли этот диван проклятым? Комик ловит задумчивый взгляд Паши, направленный на его метку. Он же тоже… должен что-то чувствовать? Очередной спазм, хриплый от сорванного голоса крик, восстановление дыхания. Что значит смесь имён? Он буквально сегодня утром разглядывал аккуратные мелкие буквы на собственной шее, пытаясь содрать их ногтями, как клеща. Там точно было «Павел Воля»! Попов, успокаивая, гладит его по взмокшим волосам (хотя непонятно, кого тут ещё надо успокаивать), а Антона чуть ли не выворачивает от витавшего в воздухе металлического запаха крови. Его бы и вырвало, да только сил на это не осталось — Шастун бы и уснул, если бы перерыв между спазмами был больше 10 секунд. Что-то знакомое было в этой ситуации. Антон точно встречал упоминание такого же случая, как и у него. Вынуть из памяти это драгоценное сейчас воспоминание казалось невозможным — все силы уходили на попытки оставаться в сознании. Очень хотелось отдохнуть, но такими темпами отдохнёт он на том свете. Антон фокусирует взгляд в особенно длинном перерыве между приступами, и оглядывает всех столпившихся в комнате людей. Их было как-то слишком много, и умирать у них на глазах не особо хотелось. Стас, будто прочитав его мысли, разогнал большую часть народа, и в гримерке сразу стало гораздо легче дышать. Остались только Арс, Паша, Дима, Стас и Серёжа, и каждый старался помочь ему, как мог. Арс успокаивающе гладит его по волосам, Паша со Стасом отчаянно пытаются нагуглить решение проблемы в интернете, а Дима с Серёжей разминали его сведенные спазмом мышцы, стараясь облегчить боль. Антон постарался улыбнуться им, ведь улыбаться — это всё, что он мог сделать для них. Новый спазм был каким-то особенно болезненным, и уже забытый было ужас снова накрыл его. Все присутствующие знали, что эти спазмы предшествуют смерти, но никто не знал, сколько у них осталось времени. Панически опасаясь не успеть, Антон проглотил режущий комок в горле, и изо всех сил постарался сделать свой голос не таким дрожащим, не показать свой собственный страх. — С-спасибо вам всем. Вы очень… бляяять… шшш… очень крутые д-друзья, и я… был рад… — Заткнись нахуй. Серёга смотрит зло и отчаянно одновременно, и Антон действительно затыкается послушно, хоть обычно бы послал куда подальше. Он боится не успеть попрощаться, но силы исчезают столь стремительно, что тратить их на препирание не хочется от слова совсем. Напряженную тишину прерывают громкие шаги забежавшего в комнату фельдшера, и Антон буквально готов молиться на этого мужчину, как и все остальные рядом с ним. Неужели это спасение? Ребята сбивчиво объясняют врачу проблему, и Антон даже чувствует надежду в этом филиале ада на Земле. От боли его уже мелко потряхивает, как после шокеров, хоть сегодня он ещё не успел в них поучаствовать. С его телом точно проводят какие-то манипуляции, но парень мало что понимает. Он смутно осознаёт, как его переворачивают на живот и приспускают штаны. Мужчина что-то спрашивает про аллергию на препараты, и его друзья уверенно и правильно отвечают за него. Антона трогает факт, что они знают такие мелочи, но насладиться этим чувством не дают чьи-то руки, тянущие его вверх и укладывающие лицом на чужие колени. — Чшш, это я. Не дёргайся, кот. Шастун не без удовольствия узнаёт по голосу Арса и расслабляется. На фоне непрекращающейся боли, внутримышечно сделанный укол практически не ощущается, и Антон ждёт спасительного облегчения сильнее, чем дети ждут Деда Мороза. Больного, словно куклу, вновь переворачивают на спину, но Шастун рад, что всё ещё остаётся на надёжных, но острых коленках актёра. Боль начинает потихоньку отступать, и от облегчения Антон готов разрыдаться, но вместо этого прикрывает веки, силясь не заснуть. — Люди обычно не знают, что делать в таких случаях — они не часто случаются, но не волнуйтесь, всё под контролем. Ситуация не критическая, но опасная. Эти спазмы — последняя фаза. Что случится с организмом дальше, думаю, рассказывать не надо. По комнате проносится волна испуганных вздохов, а рука в его волосах нервно сжимается. Антону жутко хочется всех приободрить, но пока он не может и руку самостоятельно поднять. — И что же делать? Он не знает имени. Назвать старое? Фельдшер улыбается снисходительно, и даже как-то хитро, и это значительно разряжает напряженную атмосферу гримёрки и вновь зажигает надежду. — Я уверен, что он знает и старое имя, и догадывается о возможном новом. Сама Судьба иногда даёт Ведомому право выбрать пару из двух имён. Это, конечно, давно уже ни к чему не обязывает, — в голосе мужчины слышится явное неодобрение, — и главное просто скорее сказать одно из этих двух имён. Осложнений от боли быть не должно, эти спазмы обычно жутко пугают, но последствий не несут. Если всё сделать вовремя, конечно. А так… Я сделал всё, что в моих силах. На всякий случай буду за дверью. Все искренне благодарят фельдшера, пока тот уходит, а мученик просто мысленно желает этому человеку счастья и лёгких пациентов. От похлопывания по щеке Антону приходится вновь открыть глаза, сталкиваясь с болезненно-нежным голубым взглядом. Шастун с поразительной лёгкостью в нём тонет, словно заворожённый. Арсений, кажется, это замечает и робко улыбается, боясь спугнуть только воцарившееся шаткое спокойствие. — Шаст, как мы можем тебе помочь? Надо успеть привести этого человека. Скажи нам, кто это, чтобы мы помогли, — предлагает Паша, и Антон переводит свой взгляд на него, будто впервые увидев. Правильные черты лица, острый ум, мощная харизма, искренняя забота о близких — что из этого впервые его зацепило? От чего сначала он потерял голову? Почему позволил себе так глупо влюбиться? Но была ли то влюблённость? Или же просто восхищение? Уважение? Симпатия? Любит ли Антон его сейчас, или просто привык к этому чувству? Вдруг он всё это время любил лишь образ, построенный у себя в голове? Поэтому его метка так легко изменилась? Если брать, к примеру, Арса, то к нему он не чувствует такой трепещущей и хрупкой симпатии. И бабочки не летают в животе, и пищать в подушку от любого сообщения от него совсем не хочется. Но в то же время, с Поповым он чувствует уверенность. Надёжность. Тепло и спокойствие. Понимание и уважение. Лёгкость. То, что люди обычно называют… соулмейтом. Антон неверяще вздрагивает и аккуратно бросает быстрые взгляды на актёра. Он ведь никогда не думал об их возможных отношениях. Как это будет? Сложно, но страстно? Легко и уверенно? Что-то между? Арсений незаметно для всех забирается рукой под его кофту и рассеянно оглаживает чужие рёбра кончиком большого пальца. Антон шумно выдыхает и ёрзает, несмело поднимая взгляд на объект своих раздумий. Захочет ли тот быть связанным с ним? С самим парнем всё уже решено — он понял, что выбор уже давно подсознательно сделан. — Шаст? Ты в порядке? Антон с трудом возвращается в реальность, где он снова заставляет друзей волноваться за него. Они, похоже, списали его молчание на вернувшуюся боль, но та напоминала о себе лишь остаточными болями в мышцах и сдавленной грудной клеткой. Современная медицина творит чудеса, но не всесильна. Ему стоит поторопиться. — Спасибо вам всем большое, ребят. Вы самые лучшие друзья, которые могли бы у меня быть. Все, кто нужен, уже среди вас, так что не нервничайте. Антон сглатывает, морщась от боли в горле, но никто его не торопит и не осуждает, так что он не спешит. — Я только… Просто я… Ну… Боюсь, что испорчу жизнь этому человеку. Вдруг он не захочет быть связанным со мной? Это будет как-то эгоистично. — Шаст, послушай, — мягко отвечает Арсений, всё ещё вырисовывая узоры на его рёбрах, — Я уверен, что все со мной согласятся, так что буду говорить за всех. Если это кто-то из нас, то каждый будет счастлив стать связанным с тобой. Антон думает, что это нечестно. Нельзя говорить такие вещи своим уверенным тоном, заставляя смотреть прямо в глаза. Остальные в комнате только согласно кивают, и парень лишь надеется, что его смущение никто не заметил. — Тогда… Ведомый переводит взгляд на Пашу, внимательно всматриваясь в его образ. Тот наклоняет голову вопросительно, будто спрашивая, но Антон лишь неловко и смущённо улыбается ему, наконец отпуская. Тот, похоже, всё понимает только по глазам, и кивает. Когда взгляд Шастуна возвращается к Арсению, тот будто уже знает, что он скажет, и хитро улыбается, чертёнок. В его голубых омутах ещё и не те черти водятся, но Антон готов водить с ними хороводы. Судьба всё же поняла свою ошибку, но позволила исправить её своими руками. Метка на чужой шее проступает за несколько секунд, и Ведомый улыбается, уже не замечая внимательного взгляда медово-карих глаз. В гримёрке слышится громкий смех.