Аура и слепота

      13 ноября 1995 года. Канада. Штат Квебек.       Бежать. Бежать, что есть сил. Только не останавливаться, ни в коем случае не останавливаться…       Громким всплеском отдалась грязная лужа, когда по ней пробежали. Резинка на одной из кос куда-то пропала, развязывая чёрные волосы, развивающиеся по ветру. Лицо было всё в ссадинах, на глазах были огромные впалые мешки, настолько большие, насколько могут быть у зашуганной шестилетней девочки из сиротского приюта. Из тёплой одежды была только маленькая и потрёпанная кожаная курточка, перешитая раз -надцать. Носков не было, зато были лодочки, которые оказались непомерно велики, из-за чего то и дело норовили слететь с тощей ступни. Очки в толстой оправе всё время съезжали на нос и мешали обзору.       Девочка чувствовала, как сбивалось её дыхание, в левом боку кололо, а самым её непомерно большим желанием было просто упасть и не двигаться, и будь, что будет. Но она знала, что если детдомовские мальчишки её догонят, то синяками и ссадинами она уже не отделается. Слишком сильно они разозлились в этот раз. И хотя девочка искренне не понимала, как она была связана с тем, что новые штаны любимца приюта — Джоба лопнули по шву, явив всем нежно-голубое белье с лошадками, её мнением никто не интересовался, ведь, разумеется, парень обвинил во всем рядом стоящего, то есть её, и на данный момент, пыхтя и отдуваясь, бежал за ней. Конечно, будучи худенькой и легкой, девочка была проворнее и смогла бы ускользнуть, но, к сожалению, у одного из друзей Джоба ноги были слишком длинные.       — Попалась, малявка! — кто-то сгреб её за шиворот, и девочка, потеряв равновесие, рухнула на асфальт, ободрав локоть до крови.       У неё даже не было имени. Воспитательницы поделились, что в октябре 1989 они просто нашли младенца у порога приюта в потрёпанных тряпках. Не было ни письма, ни намёка на имя. Ничего. Даже пелёнки были дырявые и протёртые в нескольких местах. Открыли бы дверь воспитательницы немногим позже, и не было бы никакой тощей девчушки, «висящей у них на шее». Потому что ничего у неё не получалось. Ей давали иголку — она умудрялась исколоть все пальцы. Посуду? Добрая половина оказывалась побитой в самом начале. И хорошо, если не не вся. И девочка искренне не понимала, почему. Из-за чего её всё время наказывали и били розгами. Она ведь не была виновата, что нескладное тощее тельце её не всегда слушалось и всё время болело, даже если она ничего не делала. Единственное, что у неё получалось более-менее сносно, это копаться в земле, мечтать, читать и убегать от детей.       Хотя последних таковыми можно было называть только с сильной с натяжкой. На деле это были маленькие монстры, выращенные в Богом забытом приюте на почве лютой ненависти и презрению к каждому. Воспитателям было глубоко наплевать, как развевали тоску и одиночество подростки, как и причины, откуда у самых маленьких детей появлялись многочисленные следы от побоев. Именно в таких местах обычно рождались будущие зэки. Где за кусочек хлеба могли избить до смерти.       Девочка была одной из самых младших в приюте, но успела нахвататься множеству уроков «жизни». Например: «Никогда не пытаться противиться или отвечать на удары старших». Пусть она и любила книги, но никогда не следовала совету встречаться с врагом лицом к лицу. Если на горизонте виднелись макушки мальчишек, она тут же сбегала. Потому что в очередной раз оказаться на больничной койке не хотелось, от слова — совсем.       Или то, что девочка всегда разговаривала шёпотом. Когда она была ещё меньше, чем сейчас, девчушка, как и любой ребёнок была очень звонкой, яркой и гиперактивной. Примерно до того времени, пока одна из девочек постарше не подкараулила её у выхода из столовой, прижала её к стенке и не поднесла столовый нож к горлу. Девка угрожала ей и сказала, что если она хоть ещё раз громко вякнет, то та ей перережет горло. После этого, громче шёпота девочка не разговаривала.       Очки при падении слетели с носа, а от боли в ушибленной руке на глазах выступили слезы, из-за чего перед её глазами все расплывалось, но все же, по мутному силуэту, она догадалась, что он принадлежал Кевину Уолису, самому мерзкому из друзей Джоба. Ему все-таки удалось догнать её. Локоть сильно саднило, но девочка, понимая, что дальше будет еще хуже, отчаянно попыталась подняться, упираясь ладонями в шершавый асфальт. Но тут её грубо схватили за волосы и, резко перевернув, швырнули на спину. В глазах замелькали звёздочки, затылок простелило острой болью, но единственное на что её хватило, это коротко вскрикнуть. Нога в грязном ботинке наступила на грудь, придавив её к дороге и не давая подняться.       — Лежать, козявка! — рявкнул Уолис, с силой вжимая её в землю. — Ты нарушила закон и подлежишь суду!       — Что? — девочка судорожно пыталась нашарить очки, но они будто сквозь землю провалились. Под пальцами ощущались только мелкие камешки. — Какому еще суду?       — Э… — Кевин, казалось, на пару мгновений увёл в себя, озадачившись, но затем замешательство сменилось злостью. — Не важно! Я по телевизору воспитательницы видел! Эй, вы скоро там? — крикнул он остальным и больно пнул девочку в бок. — Давай, Джоб, тебе решать, каким будет наказание!       — Бей её! — Джоб запыхался от быстрого бега и тяжело дышал. — Пусть знает, как всякие гадости ненормальные делать! Только не в лицо, а то воспитательницы будут недовольны! — сбавив тон, добавил он.       Девочка зажмурилась, приготовившись терпеть пинки. Она прекрасно осознавала, что шансов сбежать у неё не было, а значит оставалось только напрячься и переждать. Загонять её и других мелких, как дичь на охоте, и пинать всей компанией было любимым развлечением Джоба и компании. Но после того, как однажды они сломали ей нос, и девочка неделю ходила с огромными синяками вокруг глаз, воспитательницы, кажется, впервые в жизни, отругали любимого ученика, поучив, чтобы больше он мелких не трогал, иначе медикоментов могло бы начать не хватать. С тех пор компания стала хитрее. Они начали бить детей так, чтобы не было видно синяков под одеждой, правда самой девочке от этого легче не было. Сжав зубы, чтобы не доставлять парню и его дружкам радости своими криками, она сжалась в комочек, сгруппировавшись.       Ну, чего они ждали? Быстрее бы уже отпинали, тогда все закончится и…       — Подождите, — воздух прорезал ленивый, манерный голос Пирса, и девочка похолодела, осознав, что простыми пинками все не закончится, — у меня есть идея получше! Мне тут один знакомый на днях газовый баллончик подарил, в обмен на одну услугу, — Энтони гнусно заржал. — Держи, Джоб. Я слышал эта штука следов не оставляет, но глаза жжет так, что больше она никогда не будет больше тебе гадить!       — Эй, может не надо, — засомневался третий голос, — она же это… и так видит не очень… Вдруг с ней че случится, у нас проблемы будут…       — Не будет, — ухмыльнулся Пирс, — она же никому не расскажет, правда, козявка? — девочка задохнулась от сильного пинка по ребрам, от чего её голова непроизвольно дернулась, что, видимо, было воспринято, как положительный ответ. — Вот и хорошо! Видишь, Джоб, мелкая осознает свою вину! Ну? Чего ждешь? Или тебе слабо?       Девочка сжалась. Если до этого и был шанс, что Джоб откажется от этой идеи, то теперь все было решено. Он не выносил, когда кто-то подозревал его в слабости.       — Вот еще! — возмутился парень. — Дай сюда! — судя по звуку, он выхватил у друга баллончик. — Ну что, козявка, ты сама виновата! Это тебе за твои подлости!       Девочка уловила тихое шипение, а затем кожу вокруг глаз будто опалило неистовым огнем. Она задергался в агонии и, не выдержав, закричала, но ужасное шипение распылителя все не стихало…

***

      Все, что она запомнила, — это боль. Ослепляющую, невыносимую боль, которая окружила её плотным коконом, рвалась изнутри удушающими клубами дыма, разъедающим глаза.       Девочка не могла даже кричать и двигаться, только выла на одной ноте, безнадежно, просто для того, чтобы что-то делать, — придавленные чужими руками ноги оказались пригвождены к разрывающему кожу, словно поверхность огромной тёрки, асфальту. Потом сквозь собственные вопли и чужой хохот пробился чей-то полный ужаса крик, отозвавшийся последней вспышкой муки в уже перестающем что-либо чувствовать теле и барабанных перепонках, и на неё сверху, словно огромная волна, обрушилась темнота.       Какая-то часть её сознания, не охваченная безумным, животным желанием выжить, хотела погаснуть, чтобы мучения на этом закончились. Но с приходом тьмы боль не ушла — лишь стала еще сильнее. Девочка чувствовала, как лежит на мокрой холодной и противно шершавой грунтовой дороге, перемешанной с грязью, и ощущение когтей ядовитого газа на воспалённой коже у век заставило её уткнуться лицом прямо в это месиво — восхитительно ледяное.       Девочка плохо понимала, что происходило вокруг неё. Ей хотелось вырвать себе веки, чтобы они не касались воспалённых глаз, потому что каждое неловкое моргание вызывало новую вспышку муки, но она лишь бессильно царапала ослабевшими и неспособными гнуться пальцами от холода лицо. Не сразу, но до неё дошло, что всё это время кто-то требовательно тряс её за плечо.       — Эй… Эй, мелкая… — чей-то тихий голос медленно доносился до неё словно сквозь толстый слой ваты.       — Давай скажем воспитательницам! Кевин, это же не шутки! Вдруг она ослепнет? — парни говорили непривычно тихо и взволнованно.       — С ума сошёл?! Что мы им скажем? Господи, за что нам это наказание?! Говорил я, надо было еще тогда, шесть лет назад, тихонько притопить её и дело с концом!       — Но это же убийство и карается судом…       — Да плевал я на этот суд с их паршивыми угрозами! Пусть бы забрали её сами и возились, если она им так важна!       — Тише, Уолис, она может услышать! — голос понизился до глухого шепота.       — Да пускай! — взорвался парень. — Пускай знает, что такая же ненормальная, как и все остальные! И пусть проваливает к таким же, как она! У нас в приюте и так слишком много уродок!       — Я не уродка! — не выдержав, воскликнула девочка, открывая глаза, и тут же захлопнула их обратно, вскрикнув от пронзительной боли.       Вокруг стояла кромешная темнота.       — Что с тобой? — нервно спросил голос. — Ты слышишь? Эй…       — Почему так темно? — всхлипнув от боли, спросила девочка. — Я не вижу…       Послышался короткий вздох и тихое ругательство.       — Черт бы побрал этого Пирса! — сдавленно пробормотал Кевин. — У самого мозгов нет, так еще и Джоба на всякую дурь подбивает! Эй… — он вновь немного потряс девочку за плечо. — Ты что, совсем ничего не видишь?       — Совсем… — выдохнула та, неловко шаря руками вокруг. — Где вы? Мы всё ещё у дороги?       Девочка была настолько напугана, что инстинктивно потянулся к голосам, пусть это и были ненавистные прихвостни Джоба. Пусть они и морили иногда её голодом, заставляли делать большинство их работы в приюте, они были единственными, кто мог ей сейчас помочь.       — Боже мой, Кевин, она ослепла! — сдавлено прошептал голос, становясь ещё тише. — Что теперь делать? Как мы это объясним?       Повисла недолгая пауза. Девочка зажмурилась, в бессилии скребя по шершавой грунтовке трассы и поскуливая от боли. По её щекам градом текли слезы.       — Не будем ничего объяснять, — наконец, мрачно вынес вердикт Кевин и, кажется, качнул головой. — Оставим её тут, а воспитательницам скажем, что девчонка просто сбежала.       — Нет! — девочка с ужасом вцепилась в тонкий рукав рубашки Уолиса, определив по звуку, где тот находится. — Нет, не оставляйте меня! Пожалуйста! Я буду хорошей! Я больше никогда-никогда не доставлю проблем!       Страх сковал все её внутренности. Детдомовцы, хоть и не любили её никогда, но все же были теми, с кем она выросла и хорошо их знала, давно смирившись с их вечной отчуждённостью и неприязнью, но оставить? Её, будучи одной и ослепшей, посреди заброшенной трассы, где ближайшим поселением был приют, да и тот находился в полумили от неё? Где она окажется совсем одна, без тёплой одежды и зрения. Нет уж, лучше так…       — Да отцепись ты! — прошипел Кевин, вырывая рукав из её пальцев.       — Не оставляйте меня! Пожалуйста, не оставляйте! — девочка билась в истерике, плача от боли и страха и протягивая руки куда-то в пустоту, в надежде вновь схватить кого-то из парней за руку. — Я буду хорошей!       Кто-то резко залепил ей хлёсткую пощёчину. Голова дёрнулась в сторону, и висок со всей силы ударился об асфальт. Девочка в очередной раз провалилась во тьму.

***

      Девочка проснулась в полной темноте. Глаза все еще саднили от боли, но уже значительно меньше, а когда она держала их закрытыми, то неприятные ощущения и вовсе пропадали. Моргнув несколько раз, девочка осознала, что по-прежнему ничего не видела, от чего в горле встал тугой комок, но она сдержала слезы. От них становилось только больнее.       — Ребят? — негромко позвала та, лелея тихую надежду, что её всё-таки не бросили.       Никто не ответил. Слышался только тихий треск веток и шелест листьев. В носу защипало, а на глаза навернулись слёзы.       — Уолис? Джоб? Кто-нибудь?!       Девочка попыталась встать. Ноги не хотели сгибаться и разгибаться, будто разом решив превратиться в поленья. На коленях неприятно треснула корочка запёкшейся крови, и та вновь побежала по оледеневшим голеням. Муть, плавающая перед глазами рваными клочьями тумана, почти не прояснялась, и девочке казалось, будто она блуждала в беспросветной мгле. Через какое-то время ей удалось подняться, и она, пошатываясь, оскальзываясь, падая и вновь выпрямляя ноги, побрела куда-то. Наверное, в тот момент девочка просто не хотела умирать, а потому её тело двигалось. Зверь, живущий внутри каждого из нас, понимал: остановиться, перестать разгонять загустевшую в преддверии смерти кровь — значит умереть. Но прошла недолго. Зацепившись о небольшую кочку, которая будто выросла из ниоткуда, её повело вправо, и она кубарем покатилась куда-то в глубь леса.       Этот путь потом еще долго снился ей по ночам, заставляя просыпаться и рыдать в подушку от безотчетного страха, мышцы — деревенеть в судорогах, а сознание — биться в ужасе от ощущения, что нечто непостижимое и неизбежное надвигается из темноты воспоминаний. Тогда дева осознавала лишь полное отсутствие какого бы то ни было света — даже тот, который она с трудом могла разглядеть, постепенно мерк, оставляя её один на один с тьмой.       Девочка не могла точно сказать, сколько её носило по лесу. Помнила, что долго. Холодный ветер распахивал и так небольшую курточку, а с обветренных губ слетали обещания, которые всё равно никто не мог услышать. Она вечно во что-то врезалась, спотыкалась, царапалась от чего падала, а затем вновь вставала, чтобы снова через несколько метров встретиться с землёй. И, в один из моментов она просто осталась лежать. Не осталось сил идти дальше. Сухие ветки и опавшие иголки неприятно впивались в кожу, раздирая кожу, короткие чёрные волосы растрепались, превратившись в один большой колтун, а пальцы на правой руке онемели и совсем не слушались.       — Я не хочу быть здесь! — отчаянно прошептала девочка в темноту, зажмурившись как можно крепче. — Все, что угодно, только не эта жизнь! Лучше умереть!       Едва последние слова сорвались с её губ, как она ощутила, что что-то определённо изменилось. Стихли завывания ветра и треск веток, не было больше слышно уханья сов и плеска ручья. Внезапно она осознала, что падает. Земля словно растворилась, а её тело летело в бездонную черную пропасть настолько быстро, что ветер свистел в ушах. Девочку будто резко вывернули наизнанку, органы сжались в тугой комок, но, прежде чем разорвало на мелкие кусочки, её «выплюнуло» куда-то, обдав холодным, неживым дуновением ветра.       — Ауч!       Резкий удар о землю был настолько неожиданным, что весь воздух разом вышибло из лёгких, а под плотно сомкнутыми веками полыхнули искры. Не успев понять, что произошло, девочка перекатило куда-то влево, подмяв под собой приятно влажную траву.       Газон, не сухие ветки…       А спустя секунду девочка вдохнула полной грудью свежий, пахнущий приятной утренней росой воздух.