Взлетая

      Каждому падению, дитя мое, всегда предшествует возвышение, — так говорит ему отец на собственной коронации, со сверкающим в лучах заходящего солнца венцом на голове.       Свет бликует, играя в острых гранях рубинов да столь отцом любимых опалов, багряной тенью падая и на лицо новоявленного короля эльфийского, да причудливо вспыхнув на миг и в серебряной глубине глаз, сталью войны отливающих. Трандуил не понимает — попросту не желает понять; слишком уж много бед то принесло бы.       По отцовскому лицу пробегает смутная тень, и оба замирают на мгновение, в молчании вглядываясь друг в друга, будто впервые в жизни увидев. Трандуил моргает, опуская голову — чересчур тяжело для него. Сейчас — да. Машинально касается собственной щеки и тут же отдергивает пальцы, словно обжегшись об извечно ледяной фарфор маски, скрывающей изуродованную правую сторону лица.       Он не готов снять ее, обнажая столь явное несовершенство, изъян, но вместе с тем не готов и скрыть за бархатной тканью иллюзии, позволяя себе забыть о том. Сейчас — нет, не готов. Шрамы, в конце концов, на то и шрамы, чтобы помнить заставить.       Отец, — король, — глядит до странного пусто, будто бы сквозь него, и горько усмехается, кривя губы — так признают поражение, но не победу. В их семье проигрывать не принято, как не принято и столь ярко чувства выражать — в этом, пожалуй, маска лишь помогает. Помогала бы, испытывай он хоть одну эмоцию, что, чудится, и вовсе покинули его.       В памяти всплывают картины отца, с перекошенным от ужаса и боли лицом — весь в копоти да крови, не разберешь чьей, перемазанный; да абсолютно спокойного, пустого до страшного — с руками в плотных перчатках, да траурных одеждах. Третьего не дано; не им уж точно.       Внезапно ясно Трандуил осознает весь смысл сказанных слов — это повторится. Вновь и вновь, раз за разом. Огонь-кровь-смерть. У них всегда так, почти традиция. Семейная.       Только знает он, и что следующий поворот судьбы сразит и отца, а после уже он облачится в траур, да корону короля на голову примерит. Но в этот раз — в одиночестве. Возвысится, взлетит так высоко, как не подняться никогда. А после падет. И лучше б тем падением стала смерть, — о, он за то молиться будет.       Колесо судьбы сделает новый круг, изменится положение фигур на доске; все изменится, как меняется всегда. Изменится и он. Иль, быть может, уже нет. И это известно всем.