Мать

У крови вкус железа. Из железа куют оружие. Оружие пускает кровь. Так просто. В приюте он, стремясь со всей своей детской любознательностью за старшим братом, знал другие истины: что выше самых высоких пещер Подгорода есть небо и облака, что облака это сбитые с морских волн пенные гребни, которые мечтают стать птицами; а выше всего стоит солнце — это как если бы в исполинский светильник вместо кристалла вылили яркий-яркий желток и оставили так. Они тогда не смогли решить, кто гасит солнце и почему наступает ночь. Не успели. Рухнули в пыль птицы, сожжённые светильниками Барнабы-инженера, пенные шапки разметало по сторонам, и те осели плесенью и гнилью, небо сковал предел пещеры, — его мир сузился до арены Подгорода. Её истины оказались много проще и понятнее, и, главное, они были самой жизнью. Пульсировала рёвом толпы, слабее от разочарования и сильнее от восторга, надрываясь при виде крови; дышала смертоносным танцем с клинками; пожирала с одинаковой жадностью трупы и людей, и гнилая её утроба раз за разом порождала сообразных себе уродов. Ему пришлось научиться быть своим, соответствовать, чувствовать пульс и дыхание как свои собственные, научиться бить, чтобы убивать, и прятать боль, когда бываешь бит сам. У него получилось. Результат добротно выученного урока корчился у его ног и выл — а потом запахло человеческими нечистотами, и Тараэля вырвало. В тот день он выпростался из детства как младенец из пелёнок. Учительница. Наставница. Надзирательница. Кормилица. Мать. Арена. Глаз, в котором с пирийской точностью отражался мир. Мир, сложенный из крови и железа, из алчности и нищеты. Зеркало души вселенной. Лето — это имя, тёплое и родное, стеной стояло между маленьким братом и вечной зимой Подгорода. Оно ласкало и согревало, непередаваемо нежное, улыбчивое, заботливое, необыкновенно доброе. Обещало защиту и безопасность, даже когда Тараэль словил дюйм стали между рёбрами и копошился в отбросах, как крыса. Светило факелом во тьме и вело к спасению в самые чёрные, самые тяжёлые дни. Огонь без тени. Пламя, не способное сжигать — только греть. Свеча, которая не находила отражения в зеркальности арены. Тараэль боялся потерять его. Видел в глазах противников другие — серые и строгие, и душа цепенела от стыда. Чтобы он — убивать?! Да никогда в жизни!.. В той жизни. Этой жизни его научила арена. Она же подталкивала своё измученное дитя в спину, когда он ковылял к выходу из травильной ямы. Из мыслей о том, хватит ли монет на хорошую ткань для перевязки или опять придётся сдирать мох, его выдернул голос, каких не бывает у живых людей: — Ты не боишься принимать удары лицом. Тараэль поднял голову. Долго смотрел на выжженный символ Ралас, прежде чем кивнуть. — Нам нужны такие наёмники. Четыре года переступать через себя, кроить по-живому характер и предавать брата каждый час, каждый бой, каждым своим вдохом, чтобы стать наёмником?.. Нет. — Я не хочу быть наёмником. Я хочу примкнуть к Ралате. Слова дались тяжело — взгляд матёрого убийцы припечатывал их, как свирепый кобель — кутёнка. Молчание затягивалось. Сейчас его убьют за дерзость, сейчас он узнает, каково это — подыхать с кишками наружу, сейчас… — Скажешь это Первому Видящему, — был ответ. …Серые глаза смотрели печально и со скорбью, и только мать ободряла своего отпрыска зловонным дыханием и жаждала узнать, чему научила своё дитя.