Свой человек

      Он растворяется в этой темноте, сливается с гущей пустоты и распадается на атомы с каждым шагом. Впереди Чонгука нет ничего, по краям брезжит пропасть, а сзади небытие зализывает протоптанную дорогу. Он не ощущает своего тела, путается во времени и пространстве, мельтешит потоком несвязных мыслей и фонтанирует подавляемой агонией куда-то вперед. Он один, и кажется, ему очень страшно. До зуда по поверхности кожи, покрытой коркой льда — в этом месте погода меняется по щелчку периодичностью примерно в секунду. Под ногами ощущается то твердая дорога, то болотистая, мягкая смерть. И очень тихо. Вакуумно беззвучно, так, что уши закладывает криком этой тишины.       Снова страшно. Глаза закрываются, потому что все равно не нужны — в этой темноте ничего не разглядишь, да в ней и нет ничего. Его самого нет. Непонятно какая субстанция вышагивает несмело куда-то под аккомпанемент беззвучия.       Чонгук одинок, и ему все также страшно. И он кричит. Хриплый, болезненный, удушающий звук вырывается из глотки и, так не родившись, потухает в этом жутком пространстве.       Этот неродившийся крик — он о помощи. Кто-нибудь, пожалуйста, протяните руку, укажите пальцем направление, дайте твердую землю под ногами.       Я больше так не хочу. Я глубоко запутался. Я давно тону.       И этот сгусток страха и гулкого отчаяния все также брезжит по земле с именным номерком «Чонгук». Только кажется ему, что он все идет и идет, когда на деле — неподвижно стоит на месте.

***

      Вокруг люди, много, они все громкие, подвижные, бегут то вперед, то по сторонам смотрят, и вечно что-то бормочат. Не слышат других, слух обращают на свое тихое бормотание — оно дороже, роднее, куда лучше, чем чужой крик прямо в уши. Чонгук вокруг них. Его окружают люди — рядом семья, друзья, коллеги. Он посередине этой теплой толпы, но все равно трясется от холода. Чонгука нельзя назвать одиноким, но почему он тогда так несчастен? Потому что его одиночество имеет другой род происхождения — оно изнутри брызжет, извивается и хлестает потоками алой крови. Потому что это одиночество не лечится долгими годами, растет опухолью и отравляет не определенную область, а полностью парализует организм. Само тело отторгает заразу, выхаркивая сгустки крови, и боль такая невыносимая, вечно ноющая, режущая прямо по ребрам, сердцу, гортани.       Чонгук улыбается, люди видят приятную картинку, тянутся к ней, а когда маска уродливо сползает с лица — округляют глаза в удивленном испуге и бегут, бегут как можно дальше от чужого разлагания. Чонгук привык. Он знает, что рано или поздно его отравленная сущность покажет себя и н-и-к-т-о не примет ее, не приласкает и не успокоит.       Чонгук флиртует с коллегой по работе, неосознанно, просто так, потому что, наверное, хочет попытаться залать образовавшуюся дыру в грудине. Но не срабатывает, ведь пулевое ранение не вылечить, приложив листок бумаги. Это бумага на мгновение впитает чужую кровь, вскрикнет что-то вроде «Да кому ты такой нужен» и улетит вся измызганная, потрепанная, оскверненная, на ветру высыхая, возвращая свой первозданный серый оттенок юбки.       Чонгук исправно ест, пьет, ходит с друзьями в караоке, шутит, поет — но все наклеенно искусственно, все так натянуто, что непонятно почему он не скрипит при ходьбе. А приходя домой — разваливается руинами Помпеи, испытывая каждую ночь страх за каждого жителя.       Он тонет. И скоро уже совсем пойдет ко дну. Воздуха осталось всего лишь на пару дней.

***

      И вот наступает тот день, когда ты встаешь с кровати, надеваешь чистую одежду, берешь с собой пачку сигарет, выходишь из квартиры и не закрываешь замок. Уже ничего не волнует, ничто не трогает, лишь болезненно тянет туда. Он сам не понимает до конца куда, потому что тело, на инстинктах построенное, чувствует неладное и блокирует все импульсы. Чонгук затягивается и садится на остановке. И увы, он не ждет автобуса. Ждет лишь того мига, когда можно.       Вокруг снуют люди, они снова шумные, разговорчивые, улыбаются мыслям о будущем, планируют, живут ради чего-то или кого-то, двигаются вперед. Чонгук на них смотрит и чувствует примерное ничего. Это больно. Наверное только этот ограниченный спектр режет по мыслям, но ему правда больно. Больно, что он такой, ничего не понимающий, страдающий от чего-то внутреннего, в реестре болезней незарегистрированного. Они вокруг кажутся счастливыми и такими живыми-живыми, он на фоне выглядит совсем мертвецом. Но не время сожалеть. Пора.       Чонгук затягивается на прощание еще один раз, выкидывает не глядя полускуренную сигарету и встает с лавочки. Один шаг отделяет. Одна секунда. Один рывок. И настоящее плавание в той черноте. И он не боится, он ведь каждую ночь в ней тонет.       —Зачем вы мусорите?       Оглушающая тишина, мир замирает, люди превращаются в статуи. Чонгук выдыхает и медленно поворачивается в сторону человека. Незнакомец смотрит прямо в глаза, в них — неравнодушие. Чонгук ощущает внутреннее движение, опускает голову вниз и неверяще смотрит как сильно бьется сердце. Он чувствует? Он сейчас что-то чувствует? От незнакомого человека? Он уже сделал этот шаг и все это…?       —Зачем вы мусорите? — повторно, с упреком.       Кажется, все по-настоящему. И кажется, все это иллюзорное. Чонгук теряется в мыслях, подавно — в нахлынувших ощущениях. Он сейчас разревется? Или закричит? Это грядет истерика или злость? Почему так сильно бьется сердце?       —Эй, — уже встревоженное, но все такое же неравнодушное. — Вам плохо?       Кажется, он сейчас умрет.       И вселенная разваливается, когда незнакомец участливо берет за руку. Он мягко, деликатно, в попытке привести в чувства, а Чонгука отбрасывает на многие километры ударом тока. Рука незнакомца теплая, на месте их соприкосновения оттаивает заледеневшая кожа. Непривычное сладкое чувство воспринимается с подозрением, но Чонгук не выдергивает свою руку из капкана чужой. Импульсы тела встревоженно булькают и двигаются вперед, прямо на незнакомца, чтобы через пару мгновений прижаться к нему. И всхлипнуть, совсем тихо, почти беззвучно, но так, чтобы незнакомец обязательно услышал, а после прижал к себе крепче.       Спасение Чонгука носит имя «Тэхен». Это мягкое, теплое-теплое, нежное и такое родное. Тэхен оказывается в нужный момент в нужном месте, чтобы всего лишь одним вопросом вытащить человека из той ямы, в которой он задыхался многие годы.

***

      Чонгук мажет кисточкой по полотну, прикусывает губу от напряжения и хмурит брови, прикидывая в голове с точностью до миллиметра куда именно провести линию. Эта картина особенная, она не на продажу, а на критику близкого человека. Это подарок, это не только запечатление своей любви, это всего себя отдача. Чонгук рисует картину Тэхену в знак вечной признательности. Она останется даже тогда, когда им обоим суждено будет уйти. Но их любовь, она вот здесь жить будет вечно, в памяти глаз потомков, в их мыслях от ощущений картины. Это самый ценный подарок, который Тэхен заслуживает.       А когда кисточка срывается вниз и аляписто мажет по белому полотну — в груди болезненно ёкает. И злость она вот-вот разойдется и выплеснется наружу. Чонгук заносит руку в порыве разочарования, чтобы ее мягко поймали в воздухе чужие теплые ладони.       —Мне нравится, как получилось, — таким интимным шепотом и так успокаивающе прямо в ухо.       —Я все испортил.       —В творчестве нет критериев и рамок, для меня эта дорожка маленьких точек кажется красивой и подходящей здесь. Россыпь звезд на небе, я ведь люблю такое.       И Чонгук знает, и успокаивается, и целует с таким трепетом и нежностью, что жизнь она снова расцветает узорами, наполняется приятным звучанием и смыслом. Чонгук свой смысл нашел еще тогда, на остановке, когда его впервые не оттолкнули. Он своего человека нашел. А вместе с ним и себя.       Прошло 4 года после того дня. Чонгук уволился, забыл своих коллег, друзей, и начал жить так, как хотел. Было страшно и волнующе, но каждый раз, когда одолевали сомнения и страх — теплота в родных глазах, нежность прикосновений и искренность в словах его Тэхена разгоняли любую тьму.       Чонгук помнит, что тогда ему сказал Тэхен.       «Сверхновая зажигается ярким светом в толще тьмы. Ведь прежде чем возродиться — нужно сгореть». Чонгук сгорел. И смог возродиться, потому что рядом был свой человек, который освещал дорогу вперед.