И жили они долго, пока не умерли

      Обидь Каллен кого-то другого, может быть он бы и пополз на коленях, с цветами в зубах. Женщины любят цветы, любят, когда за ними ползут на коленях и вымаливают прощение. Для тех, кого цветами не удивить, существует тяжёлая артиллерия – шелка, меха и ювелирные украшения. Почти любая орлейская дама, узрев бриллианты в бархатной коробочке, кокетливо стукнула бы Каллена сложенным веером по руке и сказала бы что-то вроде: “Ах, ладно, вы прощены, дурашка”. Но Нерия не пользовалась веером даже в самую нестерпимую жару, вместо “дурашки” она употребляла слова покрепче, а дешёвыми романтическими жестами её не подкупить. Дешёвыми в моральном плане, а не в финансовом. К счастью, Каллен наверняка знал, что способно смягчить праведный гнев и буйный нрав его супруги.       Ни в одной продуктовой лавке на торговой площади крыжовникового варенья не оказалось. Не было его и в тавернах, которые Каллен целеустремлённо прочесал по всему городу, в поисках любимого десерта своей жены. Можно было конечно купить шоколадные эклеры, которые она тоже очень любит, но их она и так ела чуть ли не через день, а вот варенья из крыжовника в их доме Каллен давно не видел. И теперь он понял, почему. Потому что импортный ферелденский продукт в Антиве разбирали влёт.       В конце концов, после долгих шатаний по городу, он последовал совету сердобольного трактирщика из какой-то забегаловки, который сочувственно выслушал печальную историю Каллена о том, что ему скорее всего придётся сегодня ночевать на диване, и порекомендовал пойти в порт, где как раз сегодня разгружали торговое судно. Спустя ещё час у Каллена была банка варенья и достаточно смелости, чтобы наконец-то вернуться домой и поговорить с Нерией. Он остановился на крыльце и, немного поразмыслив, обошёл дом. Гвен вполне могла торчать в гостинной, валяясь на диване с книжкой, а с племянницей Каллен пока встречаться был не готов.       Он ошибся. Гвен была на кухне. Пила чай, гладила сидящую на коленях кошку и ковырялась в носу. Не одновременно, разумеется. Каллен попятился, надеясь, что она не заметит, но запнулся о стоящий у входа кувшин, из которого Нерия поливала цветы в саду. Гвен подняла голову, привлечённая шумом, и презрительно уставилась на Каллена сквозь стеклянную дверь. Он решительно толкнул створку и вошёл в дом. – Она тебя не простит, – ехидным тоном сообщила племянница, указав на банку в его руках, – Нерия тебе это варенье в жопу засунет. Потому что ты придурок. – Следи за языком! – моментально вспылил Каллен. – А то что? Под домашний арест меня посадишь? Ой, нет, стой! Я уже под домашним арестом! Так что нихрена ты мне не сделаешь!       У Каллена от такой наглости перехватило дыхание. Будь это его дочь, наверное, он бы взялся за ремень. Или нет. Он тоскливо посмотрел на злорадно ухмыляющуюся племянницу. Нет, конечно, он бы в жизни не стал бить ребёнка ремнём, особенно девочку. Но тогда что с ней делать? Она же неуправляемая. – Я с тобой ещё поговорю, – грозным тоном пообещал он и направился в спальню.       Нерия сидела у окна, что-то старательно строча пером на листе бумаги. Перо поскрипывало, локоть Нерии свисал со стола, а запястье было очень напряжено. Каллен подумал, что теперь ему ясно, почему у неё такой корявый почерк. А потом представил, что она выводит там прошение о разводе и сглотнул. – Что ты пишешь? – тихо спросил он. – Ежемесячный отчёт для Мии о том, что мы пока не угробили её дочь, – не поворачиваясь ответила Нерия. – Не знал, что вы переписываетесь. – Ну, мы же семья, вроде как. – Вы семья, – подтвердил Каллен, – без “вроде как”. – А мы с тобой семья?       Каллен поставил банку на прикроватную тумбочку и сел на кровать спиной к окну, уставившись на свои сцепленные на коленях пальцы. Дыхание Создателя, ну конечно же они семья. А вдруг больше нет? Вдруг он всё разрушил своими неосторожными словами? – Нерия, я сказал это в сердцах. – Я знаю.       Скрипнул стул, матрас на кровати слегка прогнулся под весом Нерии, и она прижалась спиной к спине Каллена. Ему сразу стало намного спокойней. – Почему ты сказал именно это?       Потому что хотел её задеть. Злился на себя за то, что произошло ночью, и вместо того, чтобы спокойно разобраться в себе, облёк злость в другую форму и выплеснул её на свою семью. – Каллен, ты хочешь детей? – спросила Нерия, не дождавшись ответа на предыдущий вопрос. – Нет! – слишком быстро и слишком громко ответил Каллен, и тут же исправился, – я был бы счастлив, если бы ты могла родить мне детей. Но я не вижу смысла страдать о том, что нельзя исправить. А какие-то абстрактные дети с какой-то абстрактной женщиной мне не нужны. – Уверен? Мне показалось, что ты злишься на меня, и эта фраза… она… – Ты думаешь, у меня эта… как её… фрустрация? – Ты запомнил, – в голосе Нерии Каллену послышался смешок. – Я запоминаю всё, что ты мне говоришь. Нет у меня никакой фрустрации. Больше похоже, что она есть у тебя. Или что-то вроде того. – С чего ты это взял? – У меня сложилось впечатление, что ты ведёшь себя с Гвен так, будто пытаешься что-то компенсировать. – Ты решил, я компенсирую невозможность стать матерью? – Разве нет?       Каллен услышал шелест платья по простыне и повернулся к Нерии, которая тоже развернулась к нему лицом. – Милый, ты прав, но ты всё неправильно понял. – Это как? – Мне не нужно компенсировать материнство. Когда я узнала, что у меня никогда не будет детей, я много думала о родительстве. О том, что оно для меня значит. Чтобы понять, что я потеряла. Конечно же, в первую очередь я подумала о своих родителях. О той ночи, когда они, забившись в угол, смотрели на меня как на дикую тварь, боясь сомкнуть глаза. Будто одиннадцатилетняя девочка набросится на них и перегрызёт глотки. Эйла обнимала меня до самого утра, пока не пришли храмовники, и бежала до ворот, пока меня тащили. Её даже пару раз отпихнули ногой так, что она упала в грязь. А мама с папой даже не попрощались со мной. Я их не виню. Они были напуганы, растеряны. Они не знали о магах ничего, кроме того, что о нас рассказывает Церковь, а она лишь запугивает и внушает всем, что мы опасны и неуравновешенны. Но хоть я и понимаю моих родителей, вспоминая ту ночь, я думала о том, что я бы никогда не бросила своего ребёнка в беде. Для меня быть родителем – это любить, защищать, делиться опытом и знаниями, а когда ребёнок окрепнет, выпустить его в мир и надеяться, что того, что я ему дала, хватит, чтобы он построил свою жизнь так, чтобы она была лучше, чем моя. И для этого вовсе не обязательно, чтобы ребёнок вышел из моей утробы. Мои ученики, с которыми я занимаюсь магией, Гленн, наша племянница – каждому из них я отдаю то, чему когда-то научилась сама, и если это поможет им прожить долгую, счастливую жизнь, значит я сделала отличный вклад в будущее. В этом и смысл родительства, как мне кажется. – А в чём я прав? – В том, что я компенсирую, – вздохнула Нерия, – только совсем не то, что ты подумал. – Что? – Я никогда не была девочкой-подростком. – То есть? – Каллен неуверенно улыбнулся. – Я из ребёнка, который семечками в прохожих плюётся, сразу выросла в опасного преступника, запертого в тюрьме. В Круге мы не дети. Мы адепты. На нас сваливается куча ответственности, нас запугивают тем, что может произойти на Истязаниях, мы вечно под надзором, а любая наша ошибка отражается на всех магах сразу. И я так рада, что Гвен не нужно через это проходить. Что она может быть по-настоящему беспечной и счастливой, спотыкаться, выбирая свой путь, знать, что мы подхватим её и не дадим пораниться слишком сильно. Мне так не хватало этого, когда я была в её возрасте. Просто знать, что у меня есть право на ошибку, и что я не одна. Что я могу прийти туда, где меня будут любить, несмотря ни на что, и укроют от всех бед. Пожалуйста, пусть у Гвен всё это будет. – По-моему, девочки-подростки не счастливые и беспечные, – заметил Каллен, – по моим ощущениям, они очень злые. Мне кажется, Гвен меня ненавидит. – Она о тебе думает то же самое. А я думаю, вы оба драматизируете. И я вообще не должна сейчас с тобой об этом говорить. – Почему? – Она мне запретила. Говорит, ты сам должен догадаться, в чём не прав. – В чём я не прав? Ты ведь не считаешь всерьёз, что она нормально себя ведёт? – Нет, не считаю. – Тогда почему ты за неё вступилась? – возмутился Каллен – Если я прав, почему ты не поддержала меня утром? – Потому что ты кричал на неё. Ругался, угрожал. Гвен – ребёнок. И взрослая. Маленькая женщина, которая прямо сейчас учится общаться с мужчинами и выстраивать границы. И что ты ей показываешь? Что мужчина – это тот, кто бьёт кулаком по столу, приказывает, наказывает, продавливает и ломает? Ты бы хотел, чтобы какой-то другой мужчина так с ней обращался? – Нет. – Тогда радуйся, что она сопротивляется твоим тоталитарным замашкам. И покажи ей пример нормальных отношений. Ты же знаешь, как правильно общаться с женщинами. – Честно рассказать о своих чувствах и попытаться договориться? – Точно. – Нерия, я был бы плохим отцом? – Нет, – она погладила его по щеке кончиками пальцев, – ты был бы строгим и очень тревожным отцом. А ещё очень заботливым, ответственным и надёжным отцом. Таким, с которым не страшно оставить ребёнка, зная, что ничего плохого под твоим присмотром с ним не произойдёт. – Но я вообще ничего не понимаю в девочках-подростках. – Да их никто не понимает, – махнула рукой Нерия, – что девочки, что мальчики – непредсказуемое ведро гормонов. Я думаю, надо просто их любить и терпеть, пока не вырастут. – Я и взрослых женщин, на самом деле, очень плохо понимаю. – Что тебе опять не понятно, сладкий? – Во-первых, мне не понятно, с чего ты вдруг назвала меня сладким. Мы что в Орлее? Во-вторых…       Каллен потянул вверх подол надетого на Нерию платья и обнажил бедро, на котором расплылся большой кровоподтёк. Нерия посмотрела на синяк и непонимающе пожала плечами. – …мне непонятно, что у тебя за страсть к саморазрушению. – Во-первых, – в тон ему ответила Нерия, – я назвала тебя сладким, потому что собираюсь окунуть тебя в варенье, которое ты принёс, жалкий ты подлиза. Во-вторых, нет у меня никакой страсти к саморазрушению. – Правда? А что это тогда было сегодня ночью? – Секс. – Это не похоже на секс. – Да ну? – изобразила удивление Нерия. – Неужели всё, что я знала до сегодняшнего дня, оказалось ложью? Что ж, храмовник, придётся тебе заняться моим сексуальным образованием. Расскажи же, о гуру, как выглядит секс на самом деле. Только пожалуйста давай без всяких там краников и “когда папа с мамой очень любят друг друга, он кладёт ей в животик семечко”. – Давай, Сурана, пытайся меня смутить и заболтать. Это же только я должен быть честным и откровенным. – Я не знаю, какой честности ты ждёшь, упрекая меня в том, что я неправильно трахаюсь!       Нерия вскочила с кровати, явно намереваясь сбежать от разговора, изобразив, что она страшно оскорблена, но Каллен схватил её за талию и, протащив по матрасу, притянул к себе на колени. – Ты ведёшь себя как девочка-подросток. – А ты – как храмовник, который указывает, где и как мне есть моё крыжовниковое варенье. – Я бы не указывал, если бы ты не пыталась засунуть банку себе в… – Куда? – Никуда! – Каллен положил ладонь ей на затылок и придвинулся к лицу Нерии, коснувшись своим лбом её. – Пожалуйста, поговори со мной. Я себя паршиво чувствую. – Ну хорошо. Что не так с моей манерой есть варенье? – Понимаешь, есть варенье должно быть приятно. – Мне было очень приятно есть варенье прошлой ночью. – А мне нет. – Чего ты врёшь-то мне прямо в лицо?! – Нерия ткнула его кулаком в грудь, и Каллен втянул голову в плечи. – Неприятно ему было, ага, как же! Прям трахал, борясь с отвращением! Вынужденно отдавал супружеский долг! Сам банку с вареньем мне в задницу засунул, а теперь поди ж ты – это я оказывается саморазрушением занимаюсь! Храмовник, ты совсем оху… – Да не так всё было! – перебил её Каллен. – Отличное было варенье, очень вкусное! Но теперь я чувствую вину за то, что я его съел! – Потому что ты растолстеешь? – Потому что я сделал тебе больно. – Нет, не сделал. – Я, наверное, лучше знаю, что я сделал! Ты такая маленькая, и хрупкая, и… – А я, наверное, лучше знаю, было мне больно или нет!       Нерия всё-таки вывернулась из его объятий и встала, повернувшись к Каллену спиной. Платье соскользнуло, повиснув на талии. – Видишь шрам под лопаткой?       Он видел этот шрам не раз. Тонкий, длинный, светлый, на вид от глубокого пореза. Будь Каллен поэтом, он бы сказал, что на спине его жены кто-то пытался вырезать крыло, но что-то остановило этого сумасшедшего творца на полпути. – Вижу. Давно хотел спросить, откуда он. – Их было гораздо больше. Почти все в местах, скрытых под одеждой. Айрис помогла избавиться от них, но этот я попросила не трогать. Потому что я получила его в ту ночь, когда убила того, кто оставил мне все эти шрамы. И в ту же ночь, глядя, как его рука скребёт по простыне, пытаясь дотянуться до меня, я пообещала себе, что больше не позволю никому сделать мне больно. И у меня даже получилось довольно долго сдерживать это обещание, пока Фиона не притащила нас сначала к Алексиусу, а потом в Инквизицию. Там мне пришлось столкнуться с неприятным открытием. Не чувствовать боли можно только если ты вообще ничего не чувствуешь. Все чувства неразрывно связаны, одно тянет за собой другое. А в моей голове боль и удовольствие перепутались настолько, что срослись в плотный ком. Может быть, меня и к тебе так потянуло, потому что кто ещё доставит мне очень много болезненного удовольствия, если не храмовник? – Объяснение Гленна мне понравилось больше. – Ты что, и Гленну нажаловался, что я неправильно моё варенье ем? – возмутилась Нерия, поворачиваясь и надевая платье. – И что он сказал? – Что для тебя это способ расслабиться. Как поорать в лесу. – И это тоже, – согласилась Нерия, – знаешь, что самое приятное в боли? – Нет. – Момент, когда она вдруг заканчивается, и ты испытываешь облегчение. Это правда помогает расслабиться. – Можно расслабляться по-другому. – Например, ты расслабляешься, крича на племянницу. – Это неправда. – Извини, – Нерия опустилась на кровать рядом с ним, – милый, ты правильно сказал – есть варенье должно быть приятно. Если тебе неприятно, будем есть его по-другому. Но если тебе неприятно только потому что тебе кажется, будто ты делаешь мне больно – это чушь. Мне больно, когда ты говоришь мне обидные, необдуманные слова. Они меня ранят. А секс, о котором я сама тебя прошу – нет. – Прости меня, – Каллен обнял её за плечи, – я сам себе не доверяю. Поэтому и был в раздрае с самого утра. – Я тебе доверяю, – Нерия перегнулась через его колени, беря с тумбочки банку, и прижала её к груди, – теперь иди завоюй доверие девочки-подростка, а я пока проведу немного времени наедине со своей единственной настоящей любовью.       Гвен всё ещё сидела на кухне. Теперь она не ковырялась в носу. Она грызла ногти, и это выдавало, что она на нервах. Нерия тоже часто это делала, а Каллен хватал её за руки и держал их, пока она не успокоится. Гвен он за руки хватать не рискнул. – Я слышала что-то про банку в заднице, – встретила она Каллена очередной язвительной репликой, – но как-то не заметно, что тебе что-то мешает передвигаться. – Мы можем поговорить? – Каллен проигнорировал выпад, хотя ему очень хотелось выругаться, и опустился на стул с противоположного конца стола. – Нет. – Пожалуйста. – Тебя Нерия заставила со мной поговорить? – Да никто меня не заставлял! – всё же разозлился Каллен. – Гвен, почему с тобой так сложно? – А с тобой? – Слушай… – он опустил взгляд, глядя на разводы на столешнице, – ты, наверное, думаешь, что я ночами не сплю, выжидая, когда ты натворишь что-нибудь. Подкарауливаю тебя, чтобы поймать с утра у задней калитки и посадить под домашний арест. Но это не так.       Он поднял взгляд на Гвен. Она хмуро смотрела на него исподлобья, скрестив руки на груди. Просто вылитая Мия. Грозная и осуждающая. Но хотя бы не уходит, значит, готова выслушать. – Я понимаю, что ты считаешь себя взрослой… – Я взрослая. – Да. Хорошо. Ты взрослая. Но это не значит, что с тобой не может случиться ничего плохого. И что я за тебя не волнуюсь. – Я маг. Что плохого со мной может случиться? – Спроси у Нерии. – Сам спроси. И она расскажет тебе, что мы с Рафаэлем ничего плохого не делаем. – Я не сомневаюсь. Но ночевать у него всё равно неприемлемо. – Потому что я девочка? – Да, – подтвердил Каллен, – потому что ты девочка. А девочкам живётся очень несладко. Я и так из-за одной девочки иногда буквально плачу по ночам, потому что у меня сердце разрывается, когда я думаю о том, что её некому было защитить. Не заставляй меня переживать ещё и за другую девочку. Пожалей своего бедного старого дядюшку, пожалуйста. – Не такой уж ты и старый, – проворчала Гвен, – меня подруги уже достали расспросами о тебе. “Ой, а Каллен пойдёт снова с нами по магазинам? Гвен, твой дядя такой красавчик, и такой сильный! Он женат?”. Гадость. – Скажи им, что у меня подагра и вставная челюсть. – Будет сделано.       На лице Гвен теперь была хоть и кривоватая, но всё же улыбка, и Каллен решил, что стоит пойти на какие-то уступки, чтобы закрепить успех. – Давай договоримся. – О чём? – Я вкручу щеколду в дверь твоей комнаты и не буду лезть в твою личную жизнь, если только ты сама об этом не попросишь. Но ночевать вы с Рафаэлем будете каждый у себя дома. – Пока не поженимся? – Пока я не привыкну к тому, что ты уже взрослая. Гвен, ты так быстро выросла, а я всё пропустил, потому что был уверен, что только Нерия знает, как воспитывать маленькую чародейку. В общем, так оно и есть, воспитатель из меня никакой. Нерия сказала, что суть родительства в том, чтобы дать ребёнку знания и отпустить его, но я ещё не готов. Я боюсь, что ты оступишься на своём пути, а я не успею тебя подхватить, потому что меня не будет рядом. Прошу, дай мне ещё немного времени.       Гвен встала и приблизилась к нему. Каллен опасливо вжался в стул, не зная, что от неё ожидать, но она всего лишь склонилась и неловко обняла его, тут же отскочив в сторону. – Прости. Что я называла тебя… по-всякому. Я хотела тебя обидеть, а теперь не хочу. – Похоже, у нас наметился прогресс. – Да. Но я не буду сидеть в своей комнате до полтинника, пока ты не наиграешься в папашу. – До тридцатника?       Гвен закатила глаза и выскочила из кухни, грохнув дверью. Каллен усмехнулся и, прихватив ложку, направился в спальню.