Наваждение

      Тьма влечёт, не давая шанса убраться. Перекидывает из когтистой лапы в ребристую, опуская сознание ниц. Капли крови стекают по стану, обвивая шею в отраженьи зениц.       — Не сейчас, Лео, милый мой, тише. Не смей умирать.       Голос ясный, взволнованный и нежный, призывающий вернуться вспять. Нет, то другой, что в сердце свирепом пробуждает звенящую сталь. Лайи образ плывёт и мерцает потухающей свечкой в ночи. Не добраться теперь уж до края, Стикс в одиночку не перейти.       Краски меркнут, булат не стоит, и в руке формируется эфес. Пред очами мои палачи, те, кто должен погибнуть, ничьи. Кровь врагов оказалась сладка, предсмертный же хрип лучше скрипки плакучей.       — Она — моя Родина, — очередной грузный комок образует кучу.       Не один я, совсем не один. Войско света из двух смельчаков состоит. Тот, другой, нисколько не мажет, табелями пробивая не наших. Реки багровые почвы питают, свист клинков утихает едва ли.       — Столица в опасности, мы выстоим тут, — а голос дрожит, а взгляд-то не лжёт.       Карпатский король пощады не знает, дьявол вселился в сосуд для создания, руководит, не считая потерь. Нас была сотня, а осталось штук семь.       — Её ты тронуть не смей, — грязные руки коснулись Лале. И сызнова в воздухе жалкая трель. В тело клинок входит по гарду, остриём вырезая жизни пламя. Атака в защиту, удар, и опять. Цикл не сменен, его повторять.       Мечется сталь, глаза зорко следят, не выпуская из взора пестристый наряд.       — Я не могу, я должен беречь, — с губ срывается рваная речь. — Я избран судьбой, чтобы быть лишь с тобой. Лале, любимая, возвращайся домой. Зачем мне все прочие, лучик мой ясный? Ну же, родная, не дай им сорваться.       Крик застывает, сменяясь огнем. Враг беспощаден, не побежден.       Юное тело плавно стекает, а ноги бегут к ней, а руки хватают её, мягко наземь ложа. Она еле дышит, чуть слышно хрипя.       — Аслан, не оставь свой народ, — в медовых очах затухает огонь. Смысл мой вместе с душой той почил, слишком жесток ты, господин Мир. Сколько же слёз породил ты, безжалостный, хладный. Сколько ты бед уготовил мне, будь неладный.       Глаза широко раскрываются вновь. Плоть вся в мурашку, знобит и трясёт.       — Птицей ты в небо не улетай, Солнце обидит, обожжешь себя вкрай. Молю, только не покинь ты меня.       Тело ослабло, задыхаясь в слезах.       Видеть такую Лале — не пожелаешь и в проклятом сне. Руки дрожат, не слушаясь даже, скальп тяжелеет, возвращая в реальность.       — Лайя? Где я? — задыхаюсь только от звездного неба, что оказалось прямо над нами. Встать нелегко. Помогает, наплевав на комфорт.       — Тише, нельзя, тебе слишком тяжко, — вещает она, обнимая плечо. — Как хорошо ты очнулся! Ты как? — тихо вопрошают два карих.       Неловко шучу, чтобы казалось, что всё не так плохо, что сие — малость. Грусть касается ангельских уст, вопрос о кошмарах точно страшный тот хруст.       — Да, там была девушка, сходна с тобой, но, кажется, то было слишком давно. Тогда и войны были страшней, без пощады рубили всех сыновей. Лале там была, на поле бранном, опасности ей наступили на пятки.       — Какая опасность? Что с нею стало? — страхом сковало.       Поведать всю правду? Лишиться её смерти равно, терзало там так, что сердце прожгло.       Нет, ей говорить такое нельзя, иль будет напрасна тогда смерть моя.       Трое друзей, шесть веков пропадая, вновь сошлись вместе; зачем — вот же тайна.       Касается лба, отметая неслушные пряди, пальчики дрогнули от соседства тепла, но не убрались.       — Не уходи, оставайся со мной.       Легкость касается губ, незримо трепеща ресницы. Ощущаю себя птицей далёкой, заново научившись летать. Свобода пронзает все перья, воздух даёт полную власть, но чревато бывает избавление от камеры страж.       Ничего не бояться — константа, разрушенная до основания. Она — единственное исключение из знания.       Подушечки начинают свой путь, сражаясь за каждый хрупкий, едва уловимый уют. Лайя трепещет, в любви растворяясь, небрежно соприкасаясь, мажет, рассыпаясь на сотню осколков. Ранит очередным томным вздохом, прижимаясь сильнее и ближе. Без одежды она кажется посланной свыше. Каждый изгиб тела оседает пеплом ладоней. Уста падают на губы, экстазом разгоняясь по алой крови. Обвиваю руками, заставляя забыться. Только я, ты и млечный.       — Тише, — шепчет, боясь перебудить всех в доме, да вот только не всё ли?..       Вновь припадает, смакуя нектаром заморским, отдаляя все думы так мягко, что невозможно против пойти. Колдует, завораживая. Пьянит, затыкая зигующую пустоту сердца простой улыбкой, телом, душой. Неуловимо хорошо с тобой.