A deal with the Devil

Сжав зубы, Джо резко обернулась на шелестящий звук, но он смолк сразу же, как она отреагировала. Людей в коридоре не было. Она чувствовала усталость и головокружение уже давно и даже не помнила, когда начались симптомы, а напрягать мозг сейчас — чистой воды мазохизм. Провалы в памяти затрудняли и ход мыслей, и самодиагностику. И вызывали больше всего сопротивления: ей не хотелось признавать, что с ней не всё в порядке. Джо проверяла температуру, давление, пульс, сдавала кровь — не знак ли это скрытой инфекции? Хоть чего-нибудь? В результате она начала брать больше письменной работы, чем ходячей, просто потому что не придумала ничего лучше. Опираясь на стойку ресепшена, Джо чувствовала, как весомо ее начинает раздражать хождение по кругу. Она отложила медицинский журнал, сменную обувь и халат и вернула на место ключи от ординаторской. Голова снова раскалывалась: Джо постояла на месте, ощущая, как импульс в правой лобно-височной области медленно стихает. Её личность и так была разбита на части, одна из которых застряла в до сих пор звенящем в ушах прошлом, а теперь эта часть словно начала снова пробираться вперед. Ей хотелось спать, но мысль о сне вызывала у неё иррациональный ужас. У неё не было даже объяснения для сомнефобии. Когда удавалось поспать, спала она без снов и в частности без кошмаров о своём юношестве, но в остальное время одна клеточка её мозга яростно ненавидела приближение ночи. Боже. Хотя Джо всё равно просыпалась не менее измученной, чем после ночных кошмаров. Она чувствовала себя так, словно была окружена тьмой всё это время и работала вслепую, не замечая ничего вокруг себя, едва успевая встречаться с Алариком, потому что он, вроде как, переживал. Все эти человеческие слабые места и уязвимость организма, однако, не заставляли её жалеть о потере сил. Это и правда её успокаивало. Трава не стала зеленее, а вселенная не стала проще, когда она отреклась от магии, но, миновав 1994, она сумела наконец начать смотреть в своё будущее без ужаса и напряжения. Без мыслей о слиянии. И до сих пор не могла отделаться от чувства, словно это не по-настоящему. Ковен Близнецов отличался талантливостью членов и наследников. К этому возрасту Джо, если бы продолжила упражняться, имела бы уже… неплохой профессиональный успех. Могла бы стать профессором и обучать магии так же, как в детстве обучали ее. На самом деле, это была бы ещё одна обуза на её плечах. К счастью, Джошуа думал так же. Её брат был объявлен исчезнувшим, а она, как драгоценный камень, потерявший значение и больше не требующий огранки, была отправлена на дальнейшее обучение медицине в другой штат, потому что от учебы в Орегонском университете науки и здоровья ее начало тошнить. Если бы Джо могла выбрать что-то далёкое от Портленда снова, она точно не выбирала бы Джорджию и Уитмор. На самом деле, она ожидала, что на другом конце полотна США Джо не то чтобы не встретит никого знакомого, а вообще забудет о существовании Орегона. Создав образ исключительной ученицы медицинского факультета с любовью к профессии, она пару лет тактически отводила внимание от себя, как от единственной выжившей взрослой дочери семьи, которая, в отличие от близнецов, могла бы в чем-нибудь сознаться. Джо даже не могла сосчитать своих истерик после звонков отца, когда тот заявлял, что к ней могут прийти с расспросами. Обычно не приходили, но и папа никогда вовремя не перезванивал, чтобы опровергнуть свои слова. Так что она сидела допоздна, прижав колени к груди, и упорно перечитывала конспекты. Она была старшей. Джо родилась немного раньше Кая. Она даже не помнила о том, что у нее был близнец. Она не могла, конечно, выкинуть его из головы, но как-то забывала о родственной связи. Для неё он был простым маньяком. Выродком. Психом. Кай был таким с детства, как она считала, несмотря на то, что умело скрывал свой антагонизм и прикрывался обидой на родителей. Он задушил котенка, которого она притащила в дом, когда им было по восемь, и с тех пор Джо молча опасалась и просто не любила его одновременно. Она не злорадствовала, когда ему было плохо, но и не пыталась подлизаться, как младшие. Она просто готовилась к слиянию, зная, что умрет, скорее всего, от его руки, и эта мысль больше и больше подпитывала комок непонятных эмоций по отношению к брату. Его смерть была обязательным обстоятельством. Либо ее смерть. Уклонившись от этого, они заставили что-то пойти не так. Джо проигрывала в своей голове эти мысли еще много раз, боясь рассказать о них отцу. Сейчас она со вздохом закрыла свой кабинет и вышла из больницы. Она помнила, как жестоко над Каем издевался отец: воспоминания о нем теперь тоже быстро ускользали, но ее это скорее радовало. Вообще… все казалось странным. Иногда мысли возникали слишком ярко, подвижно и пластично, проносясь перед глазами, а затем Джо не могла ухватиться ни за одну деталь, прежде чем они совсем исчезнут. Словно кто-то тормошил эти события изнутри. Хотя что-то оставалось. Например, одно из них, которое она никак не могла заставить себя забыть. Джо стояла у подножья лестницы, с силой сжимая руки, и думала над тем, стоит ей броситься на помощь или назад. У Кая шла кровь из носа; Джошуа стоял в двух шагах от него — его предплечье было слегка выдвинуто вперед, ладонь изображала ведьминский боевой жест. Кончики пальцев должны быть наставлены на жертву, чтобы пронзить ее заклинанием или проклятием, вызвав наибольшую степень агонии. Кай поднимался с пола, прижимая ладонь к боку и зажмуриваясь. Сначала он опирался на локти, потом на основания ладоней, прежде чем подняться. Вся семья и гости, кроме Джо, уже разошлись по комнатам, а Джошуа, наложив звукоизоляционные чары, теперь разбирался с сыном. «Я говорил тебе не заходить в кабинет? Не забирать магию из вещей?». Лицо Кая теряло самоуверенность и вызывающую грубость. Он только что получил сильный удар о пол и о стены, а затем отец, чтобы довести до конца начатое, расширял заклинанием сосуды в его голове, вызывая головную боль от давления. Джо, которой недавно исполнилось семнадцать, хотела сказать что-нибудь, но не решалась. «Уходи сейчас же» — жестким голосом бросил Джошуа, даже не взглянув в ее сторону. Она поколебалась. Сердце стучало, как бешеное. Когда их с Каем взгляды пересеклись, у нее внутри все оборвалось. Джо хотела сказать, что так нельзя, но язык ее не слушался. Она набрала в легкие воздух и тут же выдохнула его, беспомощно глядя Каю в глаза. — Джо! Уходи, пока я не повторил это с тобой! Какого черта ты вообще здесь забыла? — голос отца донесся до нее, как через толщу воды, и она вздрогнула. Она развернулась и пошла по ступенькам на негнущихся ногах, слабо прижимая руку к груди и ненавидя себя едва ли не больше, чем Кая. Джо вылечила Кая спустя день. У него было сломано несколько ребер и проколото легкое, а отец в наказание оставил его без целительской помощи на сорок восемь часов, пока ему не стало совсем плохо. Теперь она сидела напротив него, лежащего с чуть приподнятой на подушке головой. Иногда из его груди вырывался кашель с кровью, после приступов которого Кай морщил нос. Девушка не смотрела на него, зато его взгляд был пристальным. Кай прожигал в ней дыру, даже когда был бледным, как лист бумаги, даже когда едва мог дышать. Ему было больно сейчас, она знала. И она знала, что он тоже ненавидит ее больше всего на свете за то, что отец никогда с ней так не поступал. И вся эта ее помощь словно была наглядной демонстрацией того, насколько, по мнению папы, Кай должен был быть унижен. — Прости меня, — прошептала она, когда уже заканчивала с исцеляющими заклинаниями. — Пожалуйста, прости. Он покачал головой и перевел безразличный взгляд на стену. Джо видела, как умирали ее братья и сестры, но больше всего она запомнила холодное и бледное лицо Кая перед своим, не выражающее ничего, кроме гнева и какого-то бессилия, которое вернуло ее мозг к инциденту почти пятилетней давности. Его голубые глаза, которые показались ей такими пустыми, словно он смотрел сквозь нее, и мертвые, неподвижные зрачки. Пальцы и кисти Кая были перепачканы кровью. В темноте Джо различала лишь черный цвет. Кай заставил ее застыть заклинанием. Она в ужасе наблюдала за тем, как медленно и расчетливо, поглядывая на часы, он истязает оставшихся в живых детей. Ее несколько раз едва не вырвало от выражений лиц двух из них, которые были повешены, но она все равно не могла заставить себя отвести глаза. Их руки жутко цеплялись за Кая, пока он устраивал веревку. Он бил их по пальцам, когда они пытались схватиться, или просто резко отодвигался с чудовищным спокойствием, зная, что их попыток вывернуться недостаточно против его способностей сифона. Затем Кай несколько раз вонзил нож в спину самой младшей девочки так, что почти провел его через всю грудную клетку. Джо снова смотрела за тем, как мучают кого-то, родного ей. Брата. Сестру. Снова, снова, снова. И теперь она точно не могла ничего сделать. У Джо все крутилось перед глазами, но она была не в состоянии зажмуриться. Черные пятна крови были повсюду: на полу, на стенах, на которые Кай периодически опирался. Он опустился взглядом ниже и с силой ударил младшую сестру в район живота, прежде чем пойти к уличному бассейну на другом конце участка и утопить оставшегося в живых брата в воде. Тело девочки Кай отбросил в сторону так, что она с открытыми глазами упала на лестницу между детьми, которых он повесил и которые уже были мертвы. Джо, кажется, даже не плакала от шока, все еще пытаясь вырываться и выкручивать руки, будто переставшие ей принадлежать. Кая с младшим братом не было около пяти минут, и заклинание, которое он больше не держал концентрацией, спало. У нее было мало времени. Она побежала наверх к Люку и Лив, спотыкаясь, перескакивая ступеньки. Не то у нее потемнело в глазах, не то Кай просто взорвал все лампочки, и коридор погрузился в настолько непроглядную тишину и темноту, но звон в ушах становился все сильнее. С трудом она нашла дверь в комнату близнецов и отворила ее. Уже потом, стоя перед Каем на улице, девушка ощущала запах его одеколона, смешанный с запахом смерти и крови. И чувствовала на себе его взгляд. И теперь… теперь Джо начали сниться сны о Кае. Вновь. День из 1994 уже давно стал привычной территорией, поэтому она даже не знала, чем сознание пытается ее удивить. Она могла только догадаться, что это они вызвали чувство, будто каждая ее мысль оказалась перевернутой и разворошенной. Что она помнила из снов? Основную тематику — смерть ее семьи? Должно было быть что-то еще, что не могло уложиться в голове. Джо механически подошла к зеркалу у комода в комнате, и ее челюсть дернулась. Сквозь поток привычного шума в голове она вдруг начала различать голоса, становящиеся все громче, пока не услышала позади себя тихое шелестение и что-то холодное, похожее на человеческие пальцы, прислонившиеся к ее виску. Когда Джо широко раскрыла глаза, она поняла, что находится во сне, и сложила руки на груди. Она легко могла это угадать. В каждом сне она обычно помнила, что происходило в предыдущем. Джо пыталась унести это с собой в реальный мир, но каждый раз, заснув, понимала, что у нее не вышло. — Это был ты? В больнице? — Да. Джо сделала вдох и закатила глаза. — Где мы? Какое событие ты покажешь мне сегодня? Войну? Детство? Я пережила его, — она напряглась. — Мне кажется, я больше не боюсь их вспоминать. Это просто вводит меня в недоумение и все, если ты пытаешься как-нибудь на меня воздействовать. Кай сделал вид, что не услышал ее. — Ты понимаешь, что мой брат, должно быть, уже добрался до твоего брата? — он пристально посмотрел на нее. — Ты не боишься воспоминаний о своей семье. Ты боишься воспоминаний о Кае. Ты хоть можешь вообразить, что с тобой станет, если они сработаются? Нельзя получить согласие пытками, но вполне можно тебя шантажировать. То, что я пока не убил Лукаса и Оливию, оставшихся в живых, твоего отца, твоих… многочисленных родственников… это… — Прекрати. Кай насмешливо изогнул бровь в ответ на то, каким учительским взглядом Джо на него уставилась. — Мне нужно перестать облачаться в его образ. Ты начинаешь мысленно называть меня Каем, а я читаю твои мысли, и это немного неприятно. Мой истинный облик все же симпатичнее, чем его костюм, — его лицо рассеялось. Скопление материи и света перед ней поменяло форму и стало похоже на двадцатидвухлетнюю Джо. — Ты всегда боялась его, даже когда вставала в положение лидера, не так ли? Ты и была лидером. Не он уж точно. — Он сифон, Михаил, — возразила Джо. — Что с того? Думаешь, факт того, что ему досталась такая сила, делает его лучшим лидером, чем ты? Без страха ты куда сильнее. Ты боялась, вот и собиралась проиграть, даже не попробовав. Джо сжала губы, медленно выдыхая. — В каждом из этих воспоминаний ты боишься своего брата. Даже когда ты бежала от своих воспоминаний, прежде всего ты хотела забыть о нем, — она склонила голову. — Вместе со мной ты не будешь беззащитной. Я существовал задолго до того, как родилась Земля. Как архангел, я существую тысячи световых лет, и я несу в себе, помимо ангельской благодати, ещё и боевую силу, — Джо замерла, изучая взглядом сосуд перед собой. — Что сила твоего брата против моего могущества? Это не просто покровительство. Это утешение, которое ты сможешь получить, пока я прошу тебя по-хорошему. — Я буду всего лишь оболочкой, — ответила она, пытаясь звучать невозмутимо. — Это не означает, что я буду в безопасности. Я потеряю всю свою жизнь, — у нее задрожала челюсть. — Даже то, что я смогла обрести совсем недавно. Аларика… Он насмешливо кивнул. — Ты потеряешь всё в любом случае. Однако, когда я одержу победу, я позволю тебе заниматься своей жизнью дальше. Я и Люцифер должны сразиться, и мне необходим мой, — Джо побледнела, — истинный сосуд. Ты не принадлежишь себе с тех пор, как была рождена на свет, чтобы предназначаться только мне. А я даю тебе свободу воли, без предложения которой мог бы обойтись. Он делал упор на каждом из последних слов, кажется, настолько, что они теперь грохотали в ее голове. — Если ты оставишь меня в покое, то в ком ты будешь? — она сильно прижала пальцы к переносице. — Откуда ты вообще знаешь, что мы… ты победишь? Может, не стоит? Михаил немного раздраженно улыбнулся. — Я старший архангел. Думаешь, мой импульсивный младший брат, ослабленный заточением в клетке, будет сильнее, чем я? — он небрежно повел плечами и хрустнул суставами пальцев. — Оболочка необязательна, если я не на Земле, а мне не нравится, уж извини, ваша милая зеленая планета. Я не получаю удовольствия, когда нахожусь здесь, и я не ищу себе вместилище. Поэтому я являюсь к тебе во снах, которые ты не вспоминаешь днем, — он сделал очередной акцент на этой фразе. — Это конфиденциальность. Моя истинная форма приемлема только на небесах, где я и возьму власть. Джо свалилась на стул, заботливо выросший за ее спиной, озираясь по сторонам, словно собиралась увидеть здесь кого-то еще. Все было задолго до них расставлено по своим местам, начиная с Каина и Авеля, с первичного бульона, с протоклетки и прокариота, с Земли, которая была неживой и которая теперь, по словам существа перед ней, нуждалась в чистке. И в долбанном апокалипсисе. Джо хотела бы сказать, что не хочет быть турникетом между реальностью и уничтожением планеты, но Михаил читал ее мысли и все равно не оценил бы иронии. — Мне нужно ещё немного времени. Я не готова… если битва между вами означает апокалипсис, то я… — она была едва способна привести в порядок мысли. Джо вскочила со стула, — они умрут, понимаешь? Его усмешка исчезла с лица. — Умрут не все. Это не полное истребление человеческого вида. Она не нашла комментария к его словам. — Твоё время ограничено, Джозетт. Ты действительно нравишься мне. Однако я солдат, — его взгляд соскользнул на нее, — и у меня есть своя миссия. Пока я терпеливо не беру то, что мне нужно, силой, у тебя есть возможность избежать стопроцентных смертей. Михаил оставил ее одну. Вскоре она открыла глаза и обнаружила себя лежащей на полу в комнате. Потерев висок, она поднялась и взглянула в зеркало — взгляд у неё был растерянный и мрачный. Такой же, как и у Кая в тюремном мире 1994 года. Когда он мельком заметил Джо, путешествуя на угнанной машине по шоссе 670 между Канзасом и Миссури, Каю пришлось сделать остановку, чтобы удостовериться в том, что он действительно не проехал только что мимо нее. Он как раз собирал исследования о расселении семей своего клана по Америке и проверял координаты на наличие остаточной магии. На самом деле, Кай чувствовал себя уже достаточно психом для того, чтобы плюнуть и не проверять по нескольку раз кусты и деревья за обочиной, просто поверив в то, что его сестра была галлюцинацией. Можно подумать, его у них раньше не было. Ха! По загадочной причине ему мерещилась даже собака одной старухи, мимо дома которой он раньше ходил в школу. Мозг едва мог смириться с таким количеством пустоты. Гребаный мир. Долбанные суки, оставившие его здесь. Чертова агорафобия, из-за развития которой Кай почти не выносил открытых пространств и всегда пытался не оставаться на открытой местности вроде середины улицы, где не было зданий, дороги или поля, потому что небо теперь давило на глаза. Кай включал музыку, чтобы заполнить тишину, но все равно не мог перестать ощущать ее присутствие спиной. Это сводило его с ума, и больше всего Кая пугало то, что для его личного сумасшествия не было границы. Не было какой-то крайней точки: обычно «крайняя точка» была суицидом, а он наложил на себя руки уже столько раз, что не представлял, как переживет последующие вывихи своего больного мозга. В следующий раз это произошло на шоссе 176 в Мемфисе, Теннесси, когда он направлялся на юг штата. Кай с безразличным выражением лица, лениво закинув одну руку на окно, а вторую оставив на руле, вел машину. Часть ночного неба мягким холодным светом отражалась от его голубых глаз. Они давно стали неживыми, хотя Каю казалось удивительным сохранить в своих глазах хотя бы оттенок яркого голубого цвета после того, как около шестнадцати лет, не считая первых двух, он убивал себя. Поначалу это были быстрые способы, не подразумевающие эксперименты или какую-то особую жестокость, вроде обезглавливания. Ему и при жизни неплохо доставалось, чтобы вот так просто продолжить начатое отцом своими руками. Больше двадцати четырех месяцев Кай легкомысленно думал, что еще может держаться и рассчитывать на врожденные хитрость и изворотливость, прежде чем решился все же покончить с собой. Если бы ему заранее было известно о бессмертии, провал и накативший страх не казались бы такими сокрушительными. После воскрешения он поднялся, равнодушно изучая комнату, и замер. Он убил себя. Он точно помнил… Ему стало страшно. Впервые за всю жизнь Кай ощутил, как у него упало сердце. Он не мог сбежать. Куда? Мир не кончался. Небо не кончалось. Даже его жалкая гребаная жизнь не смогла закончиться. Это стало переломным моментом, после которого ничего не могло быть прежним. Кай тогда выпотрошил дом. На первом этаже не осталось ни одного живого места. Стулья были перевернуты или сломаны, как и посуда, чашки, светильники и кресла. Покончив с домом, он сжал в руке нож и вновь перерезал себе горло, крепко зажмурившись и по-настоящему, отчаянно желая умереть. Это был первый раз с возраста восьми лет, когда он плакал. Кай резким движением выкрутил руль. Он свернул на четырехполосную автостраду, не обратив внимание на ограничение скорости в 40 миль в час, когда увидел сестру снова. — Хочешь, чтобы я все же убил тебя, — пробормотал он, уже зная, что ему снова показалось. Хотя бы потому, что прошло уже около семнадцати, может, восемнадцати или девятнадцати лет с момента, когда он видел ее в последний раз. Кай считал дни, но частенько сбивался. Джо не могла не измениться настолько, чтобы даже пятна крови на ее темной одежде выглядели свежими. И она уж точно не стала бы бросаться ему под колеса. — …И выбросил твой труп в дренажную канаву? Ты могла бы встретиться мне на Дороге слез, мы же в Мемфисе. Он лениво повернул голову в ее сторону, проезжая мимо и старательно думая обо всякой ерунде, чтобы не почувствовать укола злости. Сейчас было ни к чему. Он почувствовал слабый толчок под колесами и накатившее головокружение, будто его внезапно слегка укачало. Кай со вздохом остановил машину и на некоторое время решил отсидеться, уткнувшись раздраженным взглядом в лобовое стекло. Голова раскалывалась. Это стало новой неутешительной деталью в повторяющемся дне: раньше у него никогда не болела голова, если только он не бился ей о стену, чтобы узнать, на сколько минут хватит его сил. У него, вообще-то, был довольно высокий болевой порог, что во многом помогало спасаться в детстве, когда на него поднимали руку. Так или иначе, Кай не позволял себе жалеть себя. Он помнил, что после всего именно он был тем, кто жестоко убил всех их. Кай все еще испытывал фантомное наслаждение от того, как его руки погружали голову брата в воду. Как его руки привязывали веревку, чтобы повесить другого брата. То, что он после себя оставил, было никчемной компенсацией за то, сколько вреда причинил этот мир его психике, но ему все же нравилось об них вспоминать. Кай не позволял себе жалеть себя, ведь, если бы он допустил мысли о том, что он, наверное, просто сломлен, он примкнул бы к тем инвалидам, что объяснялись этой позицией. Даже в одиночестве Кай не мог позволить себе стать жертвой снова. Потому что он ненавидел быть жертвой. Он ненавидел видеть сочувствующий взгляд Джо, хотя солгал бы, сказав, что без него лучше. Он одновременно ненавидел чувствовать заботу и глубоко в душе нуждался в ней настолько, что боялся даже признаваться. Так что Кай всю жизнь относился с презрением к тем, кто мог быть слабым. Уязвимым. Потому что сам никогда, никогда не смог бы себе этого позволить. Чья-то рука крепко обхватила его горло с сиденья сзади. Он вздрогнул и замер. И все в нем словно снова умерло. Кай слышал только, как сбивается дыхание и заходится пульс, грозясь разорвать ему виски. Несмотря на то, что это его полностью дезориентировало, у него закружилась голова от самого факта чужого физического прикосновения к нему, и Кай даже не понял, чего хочет больше — моментально вырваться или остаться на месте. Он попытался как можно более неожиданно повернуть голову, но был тут же прижат крепче. Кай уже был… не совсем уверен в том, что это галлюцинация. Прежде чем на него нахлынула волна еще более частого сердцебиения, он успел услышать женский голос: — Я НЕ галлюцинация, — оскорбленно сказали ему. — Я тоже хотел бы сбросить тебя в дренажную канаву, милый. В твоих мыслях столько справедливой ненависти, — Кай снова дернулся, но уже слабее. — Но, боюсь, нам сначала придётся поговорить. Впервые вижу тебя таким растерянным. Вау! Мне казалось, ты даже не удивишься, но ты еще не совсем высох. — Я мертв? — спросил он наугад. Голос рассмеялся. — Сплю? — Кай осторожно повернул голову и тут же отстранился. В его голубых глазах плескалось смешение негативных эмоций. Помимо презрения, сильнее всего активировалось забытое чувство охоты на человека. Он криво усмехнулся. — Джо? — негромко поинтересовался он, плотоядно заметив, что она действительно стала материальной, но как-то пропустив мимо часть о том, что она со странной силой его схватила. — Я не твоя сестра, — ответила она мрачно. — Не разочаровывай меня. М… как ты себя называешь? Кай? — он с сомнением кивнул. — Знаешь, немного понаблюдав за твоей сестрой и моим братом, я решил, что у меня с тобой есть все шансы. Нужно было лишь немного подготовить твою хрупкую психику к новым открытиям о жизни, — ее рука коснулась его лица, и Кай почему-то ничего не смог с этим сделать. — Но, кажется, она у тебя стала крепкой, как никогда. Ты уже ничему не расстроишься. Разве нет? — «отвали от меня» — подумал Кай, когда пальцы скользнули по его щеке вверх и вниз. — Ну. Разве за столько лет ты не соскучился по прикосновениям? Ты ведь такой хорошенький. Кай не стал спорить. Джо, во-первых, никогда не заговорила бы с ним вот так, а во вторых, не могла настолько хорошо сохраниться, попади она сюда недавно. — Не знаю, что ты за черт, но ты выглядишь, как моя сестра, — он закрыл глаза. — Это мерзко. Джо нахмурилась и раздраженно сбросила руку. — Боюсь, ты пока не готов к моему настоящему обличию, а Ник, мой немного поврежденный сосуд, тебя испугает. Кай с опаской пожал плечами. Она щелкнула пальцами, и они перенеслись в уже знакомое ему место. Бросив быстрый, натасканный на равнодушие взгляд на лестницу, Кай машинально вспомнил скольжение по гладкой поверхности веревок. Кровь на стенах и полу не собиралась высыхать. Кай уже знал, что скопление крови возле лестницы принадлежит сестре, которую он ударил ножом — он сделал это так, чтобы не повредить важные внутренние органы, однако, так как никто не оказал ей помощь и не мог вызвать скорую, она умерла от кровотечения. В любом случае, ей стоило быть благодарной за сравнительно спокойный уход из жизни. Джо умоляла Кая убрать тела, но он схватил ее за волосы и ударил головой о ножку стола, дожидаясь благополучного наложения небесных тел для слияния. Он сказал, что, если ее на него вырвет, он задушит ее, в шутку, но Джо отчего-то побледнела и больше не смотрела ни на него, ни на них. Они должны были быть благодарны… что он столько лет держался. Что он пощадил маму. Она умерла не от его рук, но Кай не собирался ей вредить. Они должны… у него еще сильнее заболела голова. Воспоминания смешивались, но больше не вызывали эмоций. — Знаешь, почему я здесь? Моим именем называют людей, которые жестоки так, как ты, и даже больше, — Кай с чего-то позволил ей оттолкнуть себя к одной из чистых стен. — Я изучал тебя, но понял только то, что тебя не нужно убеждать — ты сам примешь правильное решение. Как ты думаешь, ты заслужил вечного заточения? Кай похолодел, не зная, каким ответом расположит к себе больше. Почему-то он чувствовал, что нет смысла врать. — Нет. — Я знаю, каково это — мысли о смерти в месте, где смерти не существует. Быть там за неповиновение отцу. За желание быть кем-то, кто может быть любим. Кай отвёл глаза и вдруг решил напомнить: — Неповиновение? — он негромко хмыкнул так, словно его недооценили. — Я убил их. — С моей точки зрения, ты просто оступился, — она поджала губы. — Я не могу уделять столько внимания любой человеческой смерти. Рано или поздно они бы умерли, разве нет? К тому же, у тебя был мотив. Как и у меня. И всё, что я получил, — предчувствия опережали разум Кая, и он отступил ещё дальше, — заточение и необходимость надевать этот костюм, который, к тому же, не выдерживает меня. Снова прятать свою силу. Думаешь, это все, на что я способен? Перед ним стоял высокий худой мужчина с россыпью шрамов и язв на бледном лице, словно кожа начала трескаться. Кай тупо смотрел вперед, слушая, как кровь стучит в ушах. — Ты… — Люцифер. Падший архангел или, как вы чаще говорите, падший ангел. Кай молчал некоторое время. — Значит… я умер? — Ну же, Кай, — Люцифер заткнул его. — Ты не умирал. Ты всё ещё в главном своём кошмаре. Я просто могу оказываться в любой точке этой вселенной, даже искусственно созданной шлюхами ведьмами. Ты — моё вместилище, и я помогу тебе, если ты поможешь мне. Видишь это тело? Это… изношенное, слабое тело? Знаешь, как это было со мной? Я просто не хотел любить людей. Мне не было дела до сборника плоти, мяса и того, что вы называете душа. И хороша ваша душа? Похоть, лицемерие, жадность — это вы называете центром, регулирующим кожаный костюм? Мой отец и мой брат заточили меня в клетку в аду вместе и оставили там гнить. Без возможности даже сдохнуть. Клетка в аду — это последнее место в материальном и нематериальном мире. А теперь, когда меня освободили, я продолжаю находиться в этом тесном сосуде. Люцифер приложил к переносице пальцы, словно устал объяснять Каю свои простые истины. — Ты, конечно, никогда не постигнешь моей боли, но я могу разделить твою. И я делаю исключение, потому что ты избран. Чтобы сразиться с братом, который сделал это со мной, мне нужно другое тело. Оно называется истинным сосудом. Сильное, удобное… кто-то, в ком я смогу использовать свои силы по-настоящему, — он остановил взгляд на Кае. — Вы с твоей сестрой — истинные сосуды для нас. Готов поспорить, Михаил сейчас пытается заверить ее, что после победы отдаст тело ей, но никакой победы за ними не будет. И он любит лгать несправедливо больше, чем я. Я никогда не солгу тебе, — Люцифер прошелся по комнате, заложив руки за спину, и обернулся через плечо. — Он может быть старше и способнее, но я… столько лет я жил, думая о том, как убью его. Желание мести творит вещи, которые нельзя объяснить. Например, кто-то, не имеющий способностей, убивает четырех подростков и изувечивает взрослую ведьму… Кай сделал несколько вдохов и сглотнул. Они должны были быть благодарны ему… Он думал о том, как вернется убить ее, каждый день. Кай пообещал себе, что… Мысли наталкивались друг на друга и спотыкались в его голове. — Я вытащу тебя отсюда. Я позволю тебе увидеть, как гаснет жизнь в ее глазах, — Люцифер вернулся и близко наклонился к нему. — Если ты скажешь мне «да». Мне, как ангелу, необходимо согласие, — Кай нахмурился. — На мне навечно метка братоубийцы, как и на тебе. Мы и есть одно целое. Если тебе интересно, что, по условиям контракта, случится с твоим телом… — Вытащи меня, — сказал Кай голосом, далеким от реальности. — Мне все равно. Я делал с собой такие вещи, что мне сложно представить еще какие-нибудь плохие последствия. В нем словно выключили оставшиеся эмоции. Боль. Страх. Словно сделали щелчок выключателем. Осознание чьей-то власти рядом с собой не казалось похожим на то, что он испытывал при появлении отца перед глазами. Джошуа всегда близоруко определял Кая, как зло. Его власть внушала Каю не страх, а чувство, заставляющее постоянно быть напряженным и пытаться ускользнуть от наказания за всякую мелочь. А теперь… эта сила рядом с ним, и, казалось, была на его стороне. Она почти ослепляла его: была и приземленной достаточно, чтобы Кай почувствовал себя понятым, и возвышенной, чтобы сам он никогда до нее не дотянулся. Даже если его обманут, он хотел выбраться. Любыми способами. Боже, да сделка с Дьяволом — далеко не большее, с чем он готов смириться. — У меня есть условие, — прагматично сказал Кай, почувствовав себя в достаточной безопасности, хотя это понятие за последние годы стало размытым. Брови Люцифера поползли вверх. — Я хочу смерти всему своему клану, и я хочу своими руками избавиться от Джошуа, — он поколебался и решил признаться. — Разве что… Джо погибнет. Люцифер отмахнулся. — Если она уже впустит его, Михаил не пострадает. Если нет, он воскресит ее, — он склонил голову так, словно собирался улыбнуться. — Хорошо. Ты был неожиданно сговорчивым, разве я не захочу отблагодарить тебя? Кай усмехнулся краем рта, и его взгляд соскользнул на окно. Стояла зловещая тишина. Он чувствовал себя на пороге чего-то, что не уверен, хотел ли он знать, однако мысль о том, что он больше не останется один, его немного согрела. Ему нужно было избавить себя от мира, где он провел последние восемнадцать лет своей жизни. Воспоминания фрагментами представали перед его взглядом. Вот он, едва живой, лежит на земле, очевидно сломав себе позвоночник после неудачной попытки самоубийства. Вот он, закончив смотреть кассету с бразильским фильмом, вместо того, чтобы пойти спать наверх, остается внизу, делает глоток крепкого виски и спустя какое-то время теряет сознание — кровь гоняла по его телу огромное количество снотворного, которое нельзя было смешивать с алкоголем. Поначалу он думал, что каким-то образом исцеляется и поэтому не может умереть. Пока гильотина не переубедила его. Никто не мог восстановиться, когда ему отрезали голову. Из ниоткуда ему вспомнилось давящее ощущение нахождения в замкнутом пространстве. В доме, где все двери и все окна были открыты, Кай ощущал нечто, похожее на клаустрофобию. Этому чувству не было эквивалента в мире, где осталась жизнь: та земля, которую получил Кай, полностью стирала его личность и затем, уложив его в могилу, снова выдергивала из эфемерного состояния расслабленности. Сначала он умирал, чтобы проверять свои гипотезы, а затем — чтобы ничего не слышать, не видеть и не чувствовать. И это происходило долго, мучительно и ужасающе. Но не то чтобы Кай жалел о чем-либо из содеянного: ничто не могло заставить его раскаяться. Он просто становился более психически неуравновешенным и, кто знает, из какой боли теперь был соткан. — Разве ты такое заслужил? — сказал Люцифер, и Кай вздрогнул. — Как я и сказал, люди лицемерны. Одно насилие они карают другим, более жестоким насилием. Это замкнутый круг. Кай медленно кивнул. — А как ты чувствовал себя в своей клетке? — неожиданно для себя поинтересовался он. — У меня нет души. Даже у тебя она есть, — фигура перед ним стала идентична ему самому, словно Люцифер решил показать Каю то, каким он станет. Люцифер отвечал, к удивлению Кая, вдумчиво. — Ангел может сойти с ума или зациклиться на чём-то из своей памяти, что спасёт его от боли, которую ощущаешь в клетке — постоянное давление, кажется, всего мира на тебя, и этот страшный жар. Но я был хитрее. Я превратил клетку не в место своего наказания: я сделал себя хозяином своей клетки. Пока я так думал, мне было легче сохранить веру. Я наблюдал за рождением планет и звёзд; за тем, как появился первый безобидный организм; за тем, как умирали и падали ангелы. Меня нельзя было сломить или свести с ума, просто поместив в ограниченное пространство. Тебя же сломать легко, — Кай поморщился. — И я здесь, чтобы предотвратить это. Кай все же кивнул. Джошуа умер тем же вечером. Кай наложил на него заклинание, ломающее кости, и одновременно с этим заклинание молчания. Последний раз, когда Кай слышал голос отца, остался в его памяти неприятным клеймом проигрыша, о котором он предпочел бы не помнить. Все кости, что сознательно ломал себе Кай, находясь в тюремном мире, теперь разрывались в теле Джошуа. В тех же местах. Затем было иссечение кожи ножом: несколько сотен маленьких порезов, провоцирующих обширное кровотечение, просто потому что Кай вычитал вырезку об этой пыточной технике и пару лет мечтал попробовать ее. Кай схватил отца за волосы и откинул его голову назад, заглядывая в глаза, в которых ужас мешался с болью. Я ненавижу тебя. Кай был уверен, эта мысль одновременно задела разум их обоих. Он хотел сказать что-то не такое очевидное вслух, но не придумал, что. Кай отшвырнул его в стену так же грубо и беспощадно, как Джошуа делал с ним, когда ему было семь, восемь, девять, когда ему было одиннадцать и двенадцать. К тому времени, как кровь хлынула из ушей и глаз Джошуа по приказу Люцифера, Кай уже был доволен этим наказанием и, поразмыслив, не стал сопротивляться тому, что не он его прикончил. Он оглянулся, не желая задерживаться и переступая через осколки, и посмотрел в зеркало на стене. Комнату заполнил шум его дыхания и тихого хруста. Он бросил последний взгляд на отца и вышел за дверь. Едва Кай переступил порог, его глаза стали красными.