о мясной избушке кости рябинова, или почему слово — не воробей

костя проснулся в холодном поту — руки были захвачены безжалостным тремором, а голова раскалывалась и, кажется, соображать точно намеренной не была. мозг отказывался вспоминать, почему же рябинов находился в крайне ебанутом и плавающем состоянии: ему привиделось, что сон, содержание которого он не помнил, перенёсся в жизнь, и почему-то казалось, что был он не самым хорошим. он пошарил непослушной рукой возле себя, чтобы натянуть на себя одеяло и согреться, будто это поможет от противного озноба, но тут его из холода бросило в неистовый жар, ибо кузя не почувствовал присущей тяги егоровской руки. — фёд... — у кузи хрустнула и пульсирующе заболела шея, а егора рядом не было и в помине. — игорь, ты так не шути, ага... — он, наплевав на своё состояние, рывком вскочил с кровати, и его внимание привлекла кричащая пустота стен: все фотокарточки, записи, плакаты, которые были тем или иным образом связанны с егором, пропали так, словно их и не было. — блять, это чё за приколы?.. — он потерянно оглянулся и съехал на пол, крепко сцепив холодные, как у трупа, руки в замок. он яростно продумывал свои дальнейшие действия, но мысли, словно атом урана, сцеплялись и тут же разлетались в пух и прах. он хотел поскорее связаться с егором и выяснить, что же всё-таки произошло, но адрес его квартиры вылетел из головы кости, как пробка из бутылки дешёвого шампанского. рябинов отрешенным взглядом втупился в сторону злосчастной стены и заметил среди давящей на сознание наготы одну-единственную, почти незаметную бумажку возле плинтуса, скорее с дальнего взгляда похожую на туалетную бумагу. кузя, чувствуя, что делает всё, как нужно, подполз к ней и его сердце сделало кульбит: он вспомнил, и сделал это только благодаря одному слову на листке — "осьминин". путь к его дому пронёсся перед глазами рябинова за мгновение — мимолётный запах привычного кузе одеколона, автобусная остановка вплоть до аккуратного подъезда. ноги не слушались, тело будто атрофировалось, но рябинов, в конце-концов, нашёл в себе силы нажать на кнопку дверного звонка. его звук оглушил юношу непонятным чувством, словно то, что совсем недавно было самым родным на свете, теперь вылетело из его рук, как... воробей. — егор, я конечно знал, что юмор у тебя ёбнутый, но не думал, что настоль... — перед открывшейся дверью кузя не сдержался и затараторил, но один только взгляд летова заставил его замолчать. — простите, но кто вы вообще такой?.. — перед рябиновым стоял человек, абсолютно такой же, как и его родной игорь, но что-то в нём было не летовское, то, что было для него просто недопустимым, даже неприемлемым, а именно холодный, отстранённый, пронзающий взгляд и такой же холод в голосе. кузя опомнился: — егор, ты совсем, что ли, до чертей добухался? какого лешего ты из дому смылся, герой, блядь? — попутал? я спрашиваю ещё раз — кто вы? я вас знать не знаю, — повысил тон егор, о сложил руки на груди, выпячивая большие пальцы вверх. кузя знал эту позу: егор делал так, когда был либо взволнован, либо замкнут и не готов к разговору, что его и пугало. рябинов смотрел на это всё, не верил ни себе, ни ему, но упорно продолжал: — мы с тобой семь лет знакомы, сука, фёдорыч, очнись! — кузя погладил его по плечу, заглядывая в его глаза и ища там надежду, но тот лишь раздражённо тряхнул плечом. — откуда вы вообще знаете мой адрес? я вас впервые вижу, — поставил вопрос ребром летов, и, видимо, кузиным, ибо тот схватился за сердце так, как будто егор словами переломал его грудную клетку, и фатальный осколок задел двигатель жизни. — мужик, тебе плохо? нюрыч!.. это было последнее, что кузя услышал перед тем, как от помутнения рассудка поплыло летовское лицо и неожиданно выплыло в стол. стол, покрытый старой, но чистой клеёнкой с режущими глаза цветами, уместивший на себе внушительное количество еды в виде кузиного покромсанного наспех оливье, кирпичного хлеба и мутноватой водки. за столом, развалившись на стуле и закинув ногу на ногу, чинно потягивал водку егор, стараясь не пропускать ни единого слова от сгорбившегося на табурете судакова, что, как обычно, под градусом пытался замолвить пару слов за людское бытие. кузя же решительно отказался от внутренней дезинфекции и в какой-то мере не пожалел, ибо даже в пошатанном состоянии олега было интересно слушать. кузя потянулся к ложке, чтобы зачерпнуть себе немного салата, как олег посмотрел на его ладонь, укрытую мозолями, заплывшим взглядом и хохотнул: — валентиныч, а чего у тебя руки все в мозолях? — да он дрочит просто днями, из ванной хуй вытащишь, — загоготал егор, пихнув кузю в плечо. юноша пошатнулся и опустил поникший взгляд в пол, ведь подобные подьёбки со стороны егора были уже не в первый раз. тем временем егор не унимался: — говоришь, из-за гитары у тебя мозоли? да не пизди, наяриваешь, как возможность появится, ну и промышленник! — он наклонился ближе к олегу, стараясь говорить тише, пока кузя упорно молчал и медленно терял терпение. — он про меня забыл уже со своими ежедневными марафонами, время только своему дружку выделяет, вот оттуда и мозоли... — да завали ебало уже наконец, — продолжая палить в одну точку, отчеканил кузя, пока ахуевший егор пытался понять, не подвели ли его уши, — думаешь, чё несёшь? бухать надо меньше. — я не понял... — егор насмешливо хмыкнул и, усердно фокусируя пьяный взгляд на рябинове, упёр руки в колени, — кто тебя выёбываться на меня заставлял? олег без лишних слов поднял руки в сдающемся жесте и, собирая остатки здравого ума, ушёл обуваться — кровать сама собой не нагреется. даже после того, как хлопнула входная дверь, избегая лишних ушей у стен, кузя процедил сквозь зубы: — пошли в комнату, поговорим нормально. — нихуя! — егор свирепо блеснул глазами и уверенно вздёрнул подбородок. — никуда я не пойду... кузя, твою мать! — почувствовав то, как рябинов схватил его под руку и повёл в сторону спальни, егор взбесился ещё больше. — ты что творишь? кузя стремительно зашёл в помещение, освободил егора со своих рук, захлопнул дверь и хрипло рявкнул: — что за шуточки? ты, блядь, считаешь, что это смешно? — а чё такого-то? — непонимающе заёрзал на кровати егор, разглядывая ткань на своих штанах и делая вид, что ничего не случилось. — шутки и шутки... — это ебучий маразм, а не шутки. ты своей башкой не думал, что меня это заденет? — ноздри кузи вздувались и раздувались, как у ярого дракона. — ты, блядь, не думал?! — а я виноват, что ты неженка такой? уже и шуток не понимаешь, — парировал егор уже стоя, время от времени пошатываясь на свинцовых ногах. — завязывай с мягкотелостью, кузьма, ты ж меня знаешь... — да я... я... — он заступорился, ибо часть рассудка говорила ему, мол "кузьма, ты же с этим не согласен, так зачем же это говорить, ебанутый, что ли?", а другая, демонически сидящая на левом плече, шептала: "отомсти ему, ибо нехуй говорить такие гадости, пусть думает головой!", а как все знают, люди в гневе выбирают худшее, поэтому, поджав губы, кузя злостно прорычал: — да лучше бы я вообще тебя никогда не знал... на мгновение ему егоров взгляд отдал самой настоящей трезвостью, ибо то, как он разочарованно нанизал кузю на шампур внутренней боли, полностью передал взор изумрудных глаз. он, поддаваясь сравнению с вянущим на глазах цветком, молча улёгся на постель не раздеваясь и посмотрел куда-то сквозь кузю пустыми зрачками. по щеке покатилась слеза. вдруг узоры на стенах начали превращаться в непонятные вихри, пока не слились в кучу и не заставили кузю полететь в бесконечную пропасть, которую можно было запросто сравнить с коридором из "алисы в зазеркалье", но куда сложнее и загадочнее, разве что зеркал здесь не было. у рябинова даже не было сил на крик, поэтому он просто принял неизбежность своей участи и раскинул руки на ветру, захлёбываясь в слезах и безысходности, думая о том, как же плохо сначала говорить, а потом делать выводы. если дураки учатся на своих ошибках, то кузьма был круглым дураком, это общеизвестный факт и ничего с ним уже не сделаешь, но как бы сильно он не проёбывался, он всегда это исправлял, выкручивался, делал что угодно ради становления на путь истинный. смотря на свои старые достижения, у него осталась призрачная надежда на исправления и этого ужасно некрасивого недоразумения. почувствовав напряжение в мышцах, кузя сгруппировался, сложившись в позу эмбриона, и ведь вовремя: он со всей силы грохнулся на какую-то склизкую, неприятную поверхность, от которой стойко тянуло тошнотворным запахом крови. кузя открыл глаза, провёл рукой по полу и сдавленно охнул, потому что понял, что лежит на огромном куске мяса, и сам окружён такими же. с какого же животного они были вырезаны?.. кузя вздрогнул — по голосу сзади понял, что он здесь не один. он судорожно сглотнул и обернулся, панически думая о том, что лучше бы он этого не делал и вообще рот в своей жизни бы не открывал, ибо, харкаясь кровью и страшно хрипя, на полу сидел сам егор летов. — что... ты здесь делаешь? — шокированно произнёс кузя, боясь дотрагиваться до стен странного помещения. "летов" хмыкнул: — а ведь ты меня даже не знаешь... — он сплюнул вязкую кровь и с упрёком посмотрел на кузю. — я, кузенька, твоя душа. сколько раз ты называл игоря "душа моя" для того, чтобы сказать ему то, из-за чего ты находишься здесь? то, из-за чего я умираю? кузя не на шутку испугался и ему стало невероятно стыдно за себя. тем временем душа давила на него похлеще разъярённого летова: — считай, ты пришёл раскаиваться лишь перед собой, и извинить тебе тоже нужно самого себя. пока ты этого не сделаешь, я буду сидеть здесь, смотреть на черновласого глупца и медленно умирать вместе с тобой. — существо в лике летова посмотрело на открывшуюся на ладони язву и улыбнулось кровавыми зубами в тот момент, когда по ушам кузи ударил пугающе монотонный голос егора, скандирующий фразу "как в мясной избушке помирала душа". в этот момент с ним начало происходить что-то совершенно жуткое и не поддающееся объяснению: его глаза выгорели, оставляя за собой мёртвые, пустые глазницы, кожа на щеках облезла, как под кипятком; костя с ужасом заметил, что его пальцы начали неприродно искривляться и вырастать до гигантских размеров, превращая своего владельца в ходячий самый сильный человеческий страх. кузя в панике попятился назад и шмякнулся головой о кусок мяса, теперь пахнущий разлагающимся под палящим солнцем трупом. неужели он так глупо и стыдливо сдохнет, как собака из его песни? по крайней мере безысходность из зада кузи уже торчала. с каждой секундой голос становился всё более невыносимо громким, пока с оболочкой души творился самый настоящий ад: на одежду проступила бурая кровь, отвратительными и тягучими потоками стекая прямо к кузиным ногам; казалось, что ещё немного и рябинов точно сойдёт с катушек. — стой! хватит! — отчаянно завопил кузя, закрывая ладонями уши, но от этого голос стал только громче, отдавая сумасшедшим звоном, пока его душа медленно приближалась к нему и тянулась мутировавшими длинными крюкоподобными пальцами к его сонным артериям: — в то красное лето многие сходили с ума, в то лето людишки уходили с ума, и ты тоже сойдёшь... — в последний раз кроваво оскалившись, она прикоснулась к шее кузи и обдала свои конечности горячей артериальной кровью, пока кузя, испуганно вдохнув, проснулся на софе в собственной квартире. *** кузя прожил ещё пару дней в страхе, разочаровании и неведении, зато уже знал свою установку: если он простил самого себя, значит, его простит и летов. во второй раз рябинов бы таких походов точно не пережил, поэтому он подумал, что самым правильным путём будет связаться с ним через свою открывшуюся способность. когда кузя шёл в армию, он проклинал свою сердечную недостаточность и обмороки, как страшный суд, а со позавчерашним сном он уже не знал, крыть ли её хуями или возносить. с обычным сном связь не срабатывала — видимо, для сознания намеренный выход из себя был слишком прост, поэтому он и требовал спонтанного, случайного выхода, и всё же дотребовался. вечером кузя, через силу поев и приняв душ, решил отвлечься и посмотреть фотоальбомы, ибо вдруг там что-то найдётся и не всё ещё потеряно? он всё же нашёл маленький, но толстый переплёт и открыл визуальные мемуары своей жизни. на первой странице красовалась его фотокарточка со старшей школы: неуклюжий, слегка потерянный костя в аккуратной оправе и со смешным носом смотрел на себя из будущего из-под тонкой плёнки фотоальбома. кузя постарше улыбнулся и перевернул страницу, наблюдая паспортную фотографию своей матери. на следующих фотографиях красовалась природа сибири, люди, которых он не знал, временами родители ну и сам кузя, пока он не дошёл до середины с датой в восемьдесят шестой год. почему-то по телу кости словно прошёлся электрический разряд. он трясущимися руками хотел было перевернуть страницу, но неосторожно подхватил её и порезался от краешек плотной бумаги. кузя зашипел от боли и вдруг, увидев проступающую кровь, вспомнил про своё сновидение. будучи под сильным впечатлением, он вновь погрузился в очередное измерение, покорно закрывая глаза. перед ним вспыхнул приятный свет, который же он сразу узнал — так светила лампочка в его спальне. иногда она еле видно мигала, что в принципе проблемой не было, потому что кузя уже давно с этим свыкся. на кровати лежал человек, но он бодрствовал, потому что грудь его вздымалась не совсем уж равномерно, и кузе не составило труда понять по вьющимся волосам, что перед ним лежит любовь всей его жизни. — игорь... — он опустился перед ложем на колени и, почти дотянувшись ладонями к плечу егора, услышал равномерное и спокойное: — сейчас ты трогать меня не сможешь, это же всего лишь сон, дурашка. — сейчас не смогу, значит, смогу потом? — у кузи победоносно загорелись глаза ещё до того, как летов соизволил повернуть к нему свою голову. прекрасность его профиля в который раз поразила рябинова, и он еле удержался от того, чтобы к нему прикоснуться. егор спросонья зевнул, похлопал бурыми ресницами и украдкой взглянул на юношу, плавно поднимаясь с постели и обматываясь простынёй, как греческими одеждами. — и всё-таки, ты сильный духом человек, — тепло ухмыльнулся егор, подойдя к кузе и погладив его по костяшкам пальцев, — ведь я тебя простил. поздравляю, ты превзошёл самого себя! от его бархатной руки и медового голоса кузя не сдержался и набросился на егора, крепко его обнимая и оглаживая любимую спину: — прости меня, я такой еблан, и как я только мог такое сказануть?... — зачем ты извиняешься? все совершают ошибки, а всю вину ты уже искупил, и сделал это перед собой, что важно, — прошептал ему в шею летов и носом очертил на ней причудливую фигуру, — а теперь возвращайся ко мне, я буду ждать. вдруг егор выскользнул из кузиных объятий и медленно начал растворяться на его глазах, как сахар в чашке чая, в гнетущей темноте. — егор? — только и успел сказать кузя перед тем, как его ослепил яркий свет и лёгкие пронзил ледяной поток воздуха. всё вмиг исчезло, даже жуткое состояние, преследовавшее кузю все эти дни. он разлепил глаза, подставляя сужающиеся зрачки под мягкий солнечный свет, и раскрыл их ещё шире, услышав смиренное и такое родное дыхание рядом. — проснулся, кузнечик? на мгновение кузе показалось, что он всё ещё спит, либо мозг сыграл с ним плохую шутку, но нет: егор, как миленький, лежал перед ним и сверкал налитым солнцем кончиком носа. — игорь... — кузя, не до конца понимая, что всё позади, радостно повалился на него и принялся зацеловывать милый душе лик, не забывая про изящные внешние уголки глаз и синеватые от проступающих сосудов виски. — да что случилось-то, чего ты так вскочил, в первый раз видишь, что ли? — лукаво прищурил глаза егор и сел в постели, слащаво потягиваясь. — да я так... люблю тебя до пизды просто, понимаешь? — кузя, попутно запоминая каждую секунду, что созерцал перед собой, дотянулся губами до небритой щеки егора и улыбнулся своим мыслям, подметив, что плакаты висели на своём месте, как и всё остальное вернулось на круги своя. — понимаю, и полностью принимаю! — воскликнул егор и задумчиво почесал затылок, как будто думал, говорить кузе то, что хотел или нет: — кстати, представляешь, я пока спал, мне в голову песня пришла... не придавая этому значения, кузя взял с тумбы пачку "беломорканала", вынул сигарету и непринуждённо закурил, скучающе затягиваясь: — а название ты придумал? — да, — на выдохе протянул летов и заставил кузю своими словами очень страшно закашляться: — песня называется "как в мясной избушке помирала душа".