Камень на дне

Меня будит Питер. Вернее, поток воздуха, когда он проходит по палате, направляясь к окну — я стал очень остро реагировать на движение. Он крупный парень, но двигается легко, и мне нравится слышать звук его шагов, мягкое резиновое поскрипывание подошв его кроссовок на чисто вымытом полу, которые так и переговариваются: доброе-утро, доброе-утро. Он знает, что я сплю очень чутко и просыпаюсь, как только кто-то заходит, но все равно не шумит. Дэн может хлопнуть дверью, погромыхать тележкой, а Питер всегда сначала приходит открыть окна и перекинуться со мной словечком-другим. Даже жалюзи в его присутствии — само послушание, стоит ему дернуть за шнур, они с тихим шелестом поворачиваются и разъезжаются в стороны, хотя даже у моей терпеливой матери вечно заедают. Я жмурюсь, когда палату заливает яркий свет, и под веками вспыхивает алым, затем смотрю на него из-под ресниц. Питер подходит ко мне и кладет руку куда-то на колено. — Привет, — говорит он. — Как спалось? — Н-н-н… — тяну я. — Но-о-ормальн… Мать советует, чтобы я говорил «окей». Это легче произнести и, наверное, легче выслушать. Но у меня все не окей. У меня все очень сильно не окей. Так что я говорю то, что мне хочется. — Сегодня чудесная погода, — сообщает Питер и уходит за тележкой. Поначалу я испытывал сложную гамму сильных чувств по поводу того, что кто-то приходит ко мне в любое время суток, откидывает покрывало и проводит сотню гигиенических и не очень манипуляций с моим телом. А я не способен пошевелиться, не способен пошевелиться, не способен пошевелиться. Потом я решил, что не хочу сходить с ума. Так что я лежу, рассматривая потолок и ожидая возвращение Питера, и думаю о планах на день. Раз погода хорошая, побуду в саду подольше. После обеда придет мать, а вечером можно будет попросить Питера включить какой-то сериал на DVD, и смотреть все сезоны подряд, как во время киномарафона, только без рекламы. Все равно мне не нужно бегать отлить, ха-ха. Нормальный день. После мытья и завтрака приходит доктор Фил. Вообще-то он Филипп Мейси, но веселее называть его Фил, как доктора из телешоу. Тем более, он просто кладезь житейской мудрости. Ну, или кладбище расхожих клише. Сегодня он потчует меня надежда-всегда-есть и медицина-не-стоит-на-месте. В отместку рассказываю ему анекдот. Нет, у доктора Фила есть и достоинства, к примеру, он никогда не переминается с ноги на ногу, слушая меня. — П-почму вс-е-е н-названия б-бол-лезней н-на латын-ни? П-потму ч-чта-а-а п-пациентм нужн п-привыкать к м-мертвым яз-зыкам! Когда он уходит, Питер подходит, чтобы пересадить меня в кресло. Его плечи дрожат от смеха. Его всегда веселят мои шутки. Может, причина в том, что ему гораздо меньше лет, чем известным мне бородатым анекдотам. Доктор Фил приходит раз в два дня. Он мог бы приходить так часто, как я захочу, но я не вмешиваюсь в его график. Мне бы вполне хватило раза в неделю. Впрочем, со временем частота наших встреч будет сокращаться. Я уже понял, как это работает. Родные тоже стали навещать меня реже. Я ведь никуда не денусь. Сегодня, к примеру, день посещения мамы. Я знаю, что ей ужасно сложно и ужасно грустно, хотя теперь, когда Сэм беременна… Как говорят в таких случаях, «жизнь продолжается»? Жизнь течет, как река, а я камнем лежу на ее дне. Они, конечно, не приходят. У Сэм тошнота и колотье в боку, мама остается сидеть с ней, поить ее имбирным элем, держа под рукой телефон, забитый номерами врачей. Ко мне они высылают Джима, жениха Сэм. Из-за меня они отложили свадьбу, очень глупо, если подумать. Я все равно не собираюсь сидеть за главным столом в коляске и пускать слюни. Уверен, что Сэм это знает, и она никогда по собственной воле не перенесла бы свадьбу даже на день — свадьбу! белое платье мечты! — если бы не было принято поступать именно так. Когда члена семьи сплющивает в консервной банке его мини-купера, и он становится камнем на дне реки (все-таки лучше, чем овощем, но не намного), принято делать целую кучу вещей. Джим, впрочем, не сильно расстроен. Хотя, что с него взять. Еще с первой встречи я прозвал его Пластилиновым человечком. Мягкий подбородок, мягкие волны светлых волос, мягкие плечи, голос и взгляд. Он сделан из послушного материала и всегда со всеми согласен. Я, конечно, не против, что острые углы характера Сэм в безопасности, но это не мешает мне считать его амебой. Не понимаю, почему мама и Сэм так хотят нас подружить. Это будет семья моей сестры, в конце концов, я не буду страдать от отсутствия хороших — или каких-либо вообще — отношений с ее мужем. Я бесчувственный тип, ничего не попишешь. (Сейчас особенно.) Джим старается — наверное, ради Сэм. Он довольно бодро рассказывает мне о возобновлении подготовки к свадьбе и о том, что интересного они делали последние несколько дней, пока не натыкается на трудности и не начинает запинаться и отводить глаза. Так бывает со всеми. Я тоже не знал, как часто в разговорах упоминают ходьбу, спорт и вождение, а еще ведь есть все эти выражения вроде «весь день на ногах». Почему-то считается, будто мне неприятно слышать, что люди могут шевелиться. Наконец он увязает в нашем почти одностороннем разговоре и неловко сворачивает посещение. — Отдыхай, — говорит он на прощание. Ну что за идиот! После массажа и упражнений — меня крутят и мнут, и единственный результат всего этого в том, что становится сложнее дышать — Питер отвозит меня в сад. Я читаю «Темную башню» Кинга с установленного на подлокотнике планшета; Питер выставил автоматическое перелистывание страниц, и я почти автономен. Вечером Питер разыскивает мне диск с доктором Хаузом, которого раньше я терпеть не мог, считая, что так обращаться с людьми негуманно. Теперь я смотрю на все иначе — и он меня веселит. Я как раз с упоением слежу, как он переругивается с Вилсоном, когда дверь приоткрывается. Я даже не смотрю в ту сторону — кто это может быть кроме Питера, в такое-то время? Я поворачиваю голову, когда он кашляет, привлекая мое внимание. Да уж, будь это пари, я бы продул. Рядом с Питером, прислонившись спиной к косяку, стоит парень в шортах и серой футболке, которая едва ли не длиннее шорт. Я вижу его в первый раз, так что вопросительно смотрю на них, ожидая каких-то объяснений. Питер поворачивается к парню. — Это… — Шон, — подсказывает тот. — Ага. И я поймал Шона, когда он пытался стырить что-нибудь из моего стола. Как будто это все объясняет. Я в недоумении перевожу взгляд с одного на другого. — Это не заразно? — спрашивает Шон, рассматривая меня. Опомнившись, Питер отвешивает ему подзатыльник. — Окей, окей. Просто проверил. Господи Иисусе, какие все нервные! Я смотрю на Питера, все еще ничего не понимая. — Ну, — говорит он, — за Шоном вроде как должок… Пауза все тянется, и я, видимо, должен догадаться обо всем сам — только упс, я что-то торможу. — Да ебись оно конем, — не выдерживает Шон и уворачивается от второго подзатыльника. — Мне ты как-то сразу доходчиво объяснил. Питер открывает рот, и тут на его поясе начинает пищать пейджер. — Черт, — говорит он. — Черт, черт! Люк, я быстро. Шон дергает плечом. — Да иди уже, без тебя разберемся. Все будет пучком, слово бойскаута. Питер бросает на него угрожающий взгляд и выскакивает. — Уф, — говорит Шон, потирая затылок, и сует ладони в карманы. Одна рука у него забинтована от локтя до запястья. Он задумчиво разглядывает меня, аккуратно устроенного в подушках, и прищуривается. — Ладно. Хочешь, отсосу? — Здесь? — машинально отзываюсь я и вдруг начинаю давиться смехом. Нет, надо же, и это первая моя реакция? — Можно в ванной. Я фыркаю. Боже, Питер… Да я только шутил про отсутствие секса — и вообще, трепал языком только потому, что он тоже оказался геем. А он даже не сказал парню… — Откуда ты взялся? — спрашиваю я. Черт, короткие фразы и вправду легче. Я все еще тяну слова дольше, чем нормальные люди, но это уже не так мучительно звучит. Нужно стать мужественно-немногословным. Шон пожимает плечами. — Да так… Неудачный день, только не принимай на свой счет. Чуть не порезал какой-то псих, потом торчал в очереди к врачу хер знает сколько, а колес не дали, уроды. Еще и попался. Повезло, что твой приятель охрану не вызвал. — Болит? Шон притихает ненадолго, оглядывая меня. Пожимает плечами. — Терпимо. Но денег хотят столько, как будто все это время меня ублажали втроем. Ненавижу больницы, — он вздыхает. — Давно тут торчишь? — Полгода. — Хреново. У тебя какая-то серьезная байда? Наверное, я должен хотеть избавиться от этого бесцеремонного вмешательства… Я хмыкаю. Куда, интересно. В мою жизнь? О, не смешите. — Угу, — говорю я. Да. Довольно серьезная байда. — У меня был такой, в коляске. Сильные руки. — Боюсь, я тебя разочарую. — Планируешь в какой-то момент броситься на меня с ножом? — Не думаю. — Я уже в восторге, — Шон сдергивает футболку, обнажая торс. — Ты хоть совершеннолетний? — задумчиво интересуюсь я. Он весь — длинные линии, углы, изломы. Подросток. — На кого я похож? — оскорбляется он. На школьника. Я выразительно молчу. — Мне девятнадцать. Твой приятель стал бы тебя подставлять, а? Вот это уже аргумент. И все равно я не понимаю, зачем говорю это. — И что дальше? — Да твой голос полон энтузиазма! Я против воли усмехаюсь. Да, это не порыв души, вызванный моей невъебенной сексуальностью, но впервые за долгое время на меня не смотрят с жалостью и даже считают сексуальным объектом. Хотя я, скорее, предмет. Он стягивает и шорты тоже. Я задерживаю дыхание. Все это время я думал — Питер же все знает, Питер должен понимать, что ничего не произойдет. Но я не догадывался, что будет… так. Наготы Шона уже очень много, просто для глаз. Много тела, голой кожи, изгибов, откровенности, сокровенности, движения, покоя… — Я не почувствую, как ты ко мне прикасаешься, — предупреждаю я, проглотив наконец комок в горле. — Ты будешь знать, — говорит Шон. Он откидывает одеяло и забирается на кровать. Мой памперс вызывает у него только ухмылку. — Извращенец, — бросает он, поигрывая бровями. Затем берет мои руки и устраивает у себя на бедрах. Ладонями я ничего не чувствую, но все, что у меня в мозгу — очень возбуждено. Его телом, его намерениями, его словами. Он наклоняется ниже, и я торопливо скольжу взглядом по его лицу, впитывая, запоминая. У него серо-зеленые кошачьи глаза, тонкие обветренные губы и шрамик на брови, но словами не передать, какая это потрясающая картина. — Ты ужасно красивый, — шепчу я. — Уверен, ты говоришь это всем своим парням, — улыбается он. — Только если они голые и ужасно красивые. — Ладно, льстец, — наклонившись к моему лицу, Шон проводит щекой по моей щеке. Его волосы щекочут кожу. Я чувствую его губы на шее, на подбородке. Он пахнет сигаретами и ягодной жевательной резинкой, отныне — официально самый сексуальный запах на планете. Выпрямившись, Шон прижимает мои руки к своей груди. — Лично я все чувствую, — говорит он. — Они теплые, даже горячие. Он проводит моими руками вниз. Глядя на свои ладони, я почти ощущаю тепло его тела, гладкость кожи, то, как стучит его сердце, а грудь вздымается от дыхания. Ощущаю, как его пресс напрягается под моими пальцами, и как кожу щекочут волоски на его бедрах. Я трогаю его ноги, его колени, снова возвращаюсь к бедрам. Кончики моих пальцев почти касаются его паха. Шон разрешает потрогать и там — и я едва не задыхаюсь, поняв, что он возбуждается от моих прикосновений, от моего взгляда. Шон облизывает губы и ерзает на мне, всматриваясь в мое лицо. — У тебя такие глаза, — шепчет он, снова склоняясь ко мне, и лижет в косточку челюсти, легко прихватывает кожу на шее, водит губами по горлу. Я стону сквозь зубы, частично от ощущений, частично оттого, что он закрыл мне обзор, и я больше не могу видеть свои руки на его теле. — Прости, — сориентировавшись, он снова откидывается назад и обнимает моей ладонью свой член. Я знаю, что он тяжелый, горячий, пульсирующий — и вскоре могу почувствовать все это. Я понимаю, что это работа изголодавшегося по ощущениям мозга, что это фантазия-воспоминание-горячечный бред, но, боже, это просто потрясающий секс. Шон заслоняет от меня палату, заслоняет все. Его шепот льется в мои уши. Он требует, обещает, дразнит. Припоминает восхитительные пошлости и ругается на чем свет стоит. Заставляет поверить, что я делаю это с ним. Что я довожу его до безумия. Что я дарю ему удовольствие. Я сам уже на грани. Шон двигается, раскачиваясь на мне, толкаясь в мою руку, все быстрее и быстрее. Я вижу, как в нем нарастает эта волна. Вижу, знаю, чувствую; она и во мне, в моей голове, и это даже больше, чем если бы она была в теле. Жарко. У меня темнеет перед глазами и уши немного закладывает. Я не успеваю глотать воздух, не могу… Чтобы не испачкать меня, Шон обхватывает головку и кончает себе в кулак. Мы стонем одновременно, одновременно спохватываемся и стискиваем зубы. Хотя, надо полагать, в больнице стоны не такая уж редкость. Шон прикрывает глаза и поводит плечами. Для него это один оргазм, я же будто под кайфом, меня все никак не отпустит. Да что там, когда я вижу, что он не сразу переводит дыхание, накрывает еще сильнее. Я не сразу понимаю, почему мне не удается удержать его, и он так легко выскальзывает из рук и поднимает свою одежду. Приходится напомнить себе, что мои ладони не работают. Но тело не бесчувственное, а легкое. Невесомое. — Это было здорово, — говорит Шон, опускаясь рядом и касаясь моей щеки. Я согласно моргаю, все еще слишком ошеломленный, чтобы вспомнить, как разговаривать. — Выздоравливай, Люк, — говорит он, укрывая меня, и легко целует в уголок рта. *** Иногда кажется, что все это мне просто приснилось. Но у меня есть Питер. По его лицу можно читать. Вначале он бросает на меня осторожные взгляды, потом — снова бодр и жизнерадостен, доволен тем, что я повеселел. Они даже видят какие-то положительные сдвиги: видимо, хорошее настроение — уже результат, который всех радует. Особенно доктора Фила — хотя он, кажется, приписывает его себе, отбирая лавры у одного языкастого мальчишки, обретающегося на тех холодных улицах, где меняют секс на деньги. Того, что он мне дал (назовем это заряд бодрости, ага), хватает недели на две. Еще неделя уходит на то, чтобы собраться с духом и попросить Питера. Дело в том, что у меня нет друзей. Больше нет. Тех, кто не исчез сразу, я отвадил сам: сначала не хотел, чтобы меня видели в таком состоянии, потом просто срывался на всех. Только семья обязана терпеть тебя даже в твоем самом худшем виде, так что теперь у меня есть мать, сестра и, похоже, бедняга Джим. Понятно, что их-то уж нельзя попросить снять мне мальчика. Так что выбора у меня, на самом деле, никакого. — Я хочу с ним встретиться, Питер, — говорю я одним прекрасным вечером. Он сразу догадывается, что мне нужно, хотя все равно недоверчиво смотрит на меня пару секунд. — Слушай, чувак, — говорит он, оглядываясь, словно за его спиной может прятаться старшая медсестра. — Я бы с радостью… Но как ты себе это представляешь? Я открываю рот — и тут же его захлопываю. О, да. Я переоценил возможности моего медбрата всего лишь на основании того, что он двигает своими конечностями. Проституция все еще незаконна; если Питер попадется, тот факт, что он снимал парня для своего обездвиженного пациента, легко войдет в пятерку самых жалких и нежизнеспособных объяснений в истории полицейского управления города, а может, и штата. — Блядь, — говорю я. Конечно, мама выбирает именно этот момент, чтобы зайти в палату. — Люк! — возмущенно говорит она, и мы с Питером одинаково виновато смотрим на нее. Только он смывается под каким-то предлогом, а я остаюсь лежать (и завидовать). Для своих матерей мы всегда дети, а я — ребенок, который не умеет ходить. Новости: меня выписывают. Это известие — официальное признание того, что помочь мне нельзя. Сложное чувство. С одной стороны, я ощущаю даже облегчение, меня перестанут мучать анализами и тестами, осмотрами и консилиумами, в общем — надеждой. С другой — получив этот окончательный приговор, я, вопреки всему, растерян и не знаю, что будет со мной дальше. Я уже привык к здешнему распорядку жизни, к медбратьям и врачам, и ожидающие меня перемены вызывают ужас. Образно говоря, у меня выбивают почву из-под ног. Ладно, быть может, у меня ухудшается аппетит, и я сплю чуть больше, чем обычно — но им нужно обязательно поставить официальный диагноз. Господи боже, депрессия. Это так всех беспокоит, что даже смешно. Кто, если не я, имеет право быть в депрессии? У меня нет стержня, даже позвоночника нет, я имею полное право не справляться с происходящим. Я и в лучшие свои времена не способен был на подвиги, если речь не об употреблении очень, очень больших объемов алкоголя. Дома, на моем письменном столе лежит белый овальный камень, подобранный в каком-то давнем и, если я правильно помню, совершенно провальном скаутском походе по причине того, что он похож на кусок туалетного мыла. Когда-то я подкладывал его в ванную шутки ради, славные деньки. Потом прижимал им бумаги, закладывал книги, подпирал створку окна; примерно то же ждет и меня. Перекладывание с места на место. Это не жизнь — существование. Нет уж, все темные глубины апатии мои. По вечерам я все чаще лежу, уставившись в стену и задумавшись непонятно о чем, но так крепко, что Питер не сразу может до меня дозваться. Шону тоже не удается. Я замечаю его только когда он плюхается рядом на постель — никто из моих посетителей не делает такого, и удивление вырывает меня из моих мыслей. — Заснул с открытыми глазами? — говорит он, улыбаясь. Я моргаю. Нет, не привиделось — это Шон, только на этот раз у него глубокая ссадина на скуле, и тонкие полоски хирургического пластыря будто пытаются удержать напухающий, расплывающийся во все стороны багровый след от удара. Я знал, что его… стиль жизни и род занятий, как тактично выражаются в изданиях для почтенной публики, довольно опасны. Но теперь я вижу это воочию. Впрочем, Шон не ставил меня в неудобное положение, и я стараюсь отплатить ему тем же. — Сон хороший, — шепчу я. Ужасно хочется схватить его за руку — почувствовать, что это и в самом деле он — и не отпускать. Шон снова улыбается, хотя с его синяком это, наверное, не слишком приятно. Я пялюсь на него, не зная, что еще сказать. Один из недостатков моего положения — все врываются ко мне в палату почем зря. — Эге-гей, — бодро начинает Питер, распахивая дверь палаты, — кому-то пора баиньки! Заметив неурочного посетителя, он застывает на пороге, открыв рот. Но пока я стараюсь отскрести остатки своей мужественности от пола, а Шон давится смехом, Питер берет себя в руки, захлопывает дверь и грозно придвигается к нам. — А ну слезь с постели! — командует он, тыкая пальцем в Шона. Я уже собираюсь возмутиться — он что, возомнил себя моей дуэньей? — когда он продолжает: — Ты в луже, что ли, искупался? Я, конечно, знал, что весь день льет дождь. Ну, у меня есть оправдание. Я смотрел Шону в лицо и еще на этот сияющий фонарь. Вот когда он поднимается, я замечаю, что его куртка потемнела от воды, а на джинсах подсыхают грязные разводы. Наверное, у меня достаточно красноречивый взгляд (красноречиво умоляющий) потому что Питер поджимает губы и машет рукой, мол, черт с вами. — Я идиот, — говорю я Шону, который — о чудо! — все еще подпирает стену, когда за Питером закрывается дверь. — Не заметил, что ты вымок. Там в шкафу есть чистая одежда, и… может, сходишь в душ? Шон кусает губу, а потом улыбается краем рта. — А никто ничего не подумает? — шутит он. Я фыркаю, не в силах сдержаться. Шон довольно долго плещется, правда, мне приятно слышать шелест воды и знать, что он сейчас придет… Просто придет. Никаких ожиданий. Наконец Шон выползает из ванной. Моя толстовка и джинсы делают его похожим на рэпера. Впрочем, они и на мне сидят не слишком хорошо: я здорово отощал. — Ты уверен, что… — говорит он, с сомнением оттягивая на груди ткань с надписью «Аберкромби», и я морщусь. — Окей, окей. Спасибо, — он снова плюхается рядом, теперь как бы на законных основаниях, и берет мою ладонь в обе свои. Я не чувствую, но мне приятно. Даже моя мать трогает меня так только когда забывается, а ведь от того, что я не ощущаю прикосновения, моя рука не перестала быть моей рукой. — Хочешь потрахаться? — спрашивает он проникновенным шепотом. Я хмыкаю — от неожиданности, от его игривого тона, от того, что ко мне применяют это понятие. Я ведь не очень-то активно участвую в процессе. — А ты? Он поднимает брови. — Я… Ты замерз, устал, так что если п-просто посидишь со мной, я… Я все равно заплачу, знаешь… Не знаю, как он может что-то понять из моего бормотания, потому я не обижаюсь, когда он резко встряхивает головой. — Слушай, мне же не нужно свидание или что-то. Просто скажи, и я это сделаю, это как бы моя раб… — Я так рад тебя видеть, — ляпаю я невпопад. Шон опускает глаза и долго смотрит на мой рукав, бездумно вытрепывая торчащую из шва нитку. Костяшки у него сбиты. Я все испортил? Риторический вопрос. Конечно, испортил, ему задаром не дался одинокий прикованный к постели идиот, который пытается… Что? Заигрывать? А он просто… не знаю, решил подзаработать или отсидеться до утра в тепле… На самом деле мне все равно. — Может, я не в форме, — задумчиво сообщаю я. Он улыбается на эту натужную шутку. — По-моему, в прошлый раз все было окей. — Лучше, — шепчу я и откашливаюсь. — Слушай… Больничная кухня мне уже вот тут… Я рассказываю, где лежит моя заначка наличными, и Шон заказывает китайскую еду. На троих, чтобы задобрить еще и Питера, который вскоре контрабандой притаскивает нам пакеты, пока невозмутимый курьер ожидает внизу. Хотя не знаю, как можно держать это в тайне — аромат специй для этих стен просто умопомрачителен, как на него весь медицинский персонал не сбежался — загадка. Питер про свои обязанности не забывает. — Люку такого нельзя! — строго говорит он. Я прищуриваюсь. Не дай бог он произнесет слово «пучит», не говоря уже о… Но Питер сгребает половину и ретируется давать взятку охраннику. — Я лопну, — смеется Шон, оглядывая оставшиеся коробочки. — Ты что, не знал, что тебе это запрещено? — Забыл, — говорю я. Когда я спохватываюсь, стрелки круглых часов на стене показывают два пятнадцать. Что мы делали почти четыре часа? Я не знаю. Это один из тех разговоров обо всем и ни о чем, которые нельзя пересказать. Шон ест, говорит с набитым ртом и жестикулирует палочками, смеется, хлопает меня по плечу, тычет локтем в бок. Движется. Движется, движется, за нас двоих. Я впитываю его, как живительную влагу. Камни не способны цвести, но я близок к тому, чтобы поверить в десять невозможных вещей до завтрака. — Я не хочу спать, — объясняет Шон, — я же привык, я же работаю по ночам. С этими словами он укладывается мне под бок и вырубается, едва сомкнув глаза. Я смотрю на его ресницы, замершие острыми пиками, на утопающую в рукаве толстовки кисть, на то, как мое дыхание трогает волосы на его лбу. Иногда его глаза двигаются под веками или он вздыхает и перебирает пальцами. Он просто спит, но вблизи это так похоже на чудо. Серый рассвет будто насыпает песку в мои глаза, но оно того стоило. — Я могу тебя обнять? — спрашиваю я, когда Шон просыпается. Все еще сонный, он смотрит в окно, на меня, обводит взглядом палату, а затем роняет голову обратно и укладывает мою руку себе на плечо. Мы лежим так еще немного. Я хотел бы обладать им, но даже очень большая скала не может владеть проливающимся над ней дождем. — Меня выписывают, — говорю я, пока он бродит по палате, собирая коробки и развешанную по стульям одежду, уничтожая следы своего пребывания. — Это хорошо? — спрашивает он. — Это… конец лечению. Эй, а ты не хочешь иногда заходить? Хотя бы просто посидеть со мной? Да, я жалок. — Деньги, — напоминаю я. — Слушай, — Шон останавливается, перестает шуршать пакетами и коробками. Запах заветрившейся еды уже не такой приятный, и меня начинает слегка мутить. — Забудь. За мной должок, я бессовестно продрых на твоей кровати всю ночь. — Значит, за тот раз. Шон не сдвигается с места. — Я могу себе позволить, — ворчу я. — Экономлю на обуви. Просто возьми, сколько обычно берешь. Я не спал ночь, а это много слов, и под конец я снова начинаю запинаться и глотать буквы, что не добавляет мне убедительности. Может, мы могли бы притвориться, что я просто лежу в постели. Но брать деньги у человека, столь очевидно несчастного и ущербного… — Не нужно этой благотворительности для калек, — выдавливаю я, язык словно распух и еле ворочается во рту. — Ты! — восклицает Шон. Глаза у него становятся темнее и ярче: он на меня злится. Он сжимает руки в кулаки, но затем бессильно роняет их вдоль тела. — Ты, блядь, не догоняешь, да? Я знаю, кто я и что делаю со своей жизнью. Но за последние… даже не хочу считать сколько лет, ты — единственный человек, которому оказалось не насрать. Единственный, мать твою, человек на всем белом свете, которому вообще пришло в голову, что мне может быть больно или холодно, что я могу устать и проголодаться. У тебя есть те, кто о тебе заботится, всегда были, и ты… ты просто не понимаешь, каково это. Шон делает такое движение, словно хочет обхватить себя за плечи, но вовремя спохватывается и складывает руки на груди. — Пока, Люк, — бросает он. — Спасибо за все. Я кашляю. Выкашливаю комок в горле, который мешает мне говорить. В голове роится сотня, тысяча мыслей одновременно, и главная из них сияет, словно солнце. Он уйдет, после того, как сказал такие вещи? После того, как заставил меня поверить… понять, что все еще могу что-то сделать для другого человека? — П-подож… — хриплю я и мотаю головой, когда подскочивший Шон пытается напоить меня водой. Так и тянет начать спекулировать своей беспомощностью. — Ты больше не придешь? — спрашиваю я, и, видимо, голос выдает все мое отчаяние. Шон спохватывается и убирает стакан с трубочкой, которая едва не воткнулась мне в ноздрю. — Ты видишь меня второй раз в жизни, — напоминает он на всякий случай. Я знаю. — У меня нет сил надеяться, — говорю я. — Просто скажи, я пойму. — Никакого давления, — ворчит Шон. У меня вырывается горький смешок. Шон склоняется ниже и проводит кончиками пальцев по моей щеке. Я отвожу взгляд. Ладно. Не висеть же у него камнем на ноге. Он ничего мне не должен, ничего. — Да чтоб его… — говорит он, невесело усмехаясь. — Ты, черт возьми, разрушаешь мою картину мира, знаешь ли. Где я один против всего света, никому нельзя доверять, все сволочи. Я все пытаюсь понять, подводит ли он к положительному или к отрицательному ответу, когда Шон щелкает меня по носу, видимо, не в силах терпеть мой напряженный вид. — Я приду. Обещаю. Боже, у меня, наверное, слуховые галлюцинации. — Меня выписывают в конце недели, — с ужасом вспоминаю я. — Значит, в четверг. Я приду вечером, когда никого не будет. Хорошо? Я давлю истерический смешок. Хорошо? Да я этого не заслуживаю. — Не ставь на себе крест, Люк, — говорит Шон и целует меня с прежней легкостью, прежде чем выскользнуть из палаты. *** В моем положении некоторые иллюзии не только не вредны, но даже необходимы. Я закутываюсь в них, оберегая остатки достоинства, здравый ум и твердую память. Мне нужно думать, что я просто человек, которому нужно больше помощи с перемещением в пространстве, чем остальным. Ибо малейшая неудача — и я камень, камень на дне реки. Но я не ребенок, чтобы верить в обещания. Если это вообще можно назвать обещанием. Возможно, Шон просто пытался меня утешить. Я не должен ждать его и потому не должен страдать, если он не появится. Увы, любые разумные доводы рассыпаются в прах, стоит кому-нибудь открыть дверь в мою палату. «Это он!», — тотчас думаю я, и сердце у меня на миг останавливается. Я успеваю привыкнуть к ощущению, потому, когда ручка двери в очередной раз тихонько лязгает, я упрямо держу глаза закрытыми. Конечно же, Питер, кто еще это может быть? Часы посещений давно закончились. Только Питер никогда не садится на мою кровать. — Эй, — шепчет Шон, и по шороху ткани и скрипу его псевдо-кожаной куртки можно догадаться, что он находит мою руку под одеялом и сжимает ее. — Ты уже спишь? Боже, кажется, я слышу в его голосе разочарование. У меня даже горло перехватывает. Я открываю глаза и молча смотрю на него, моргая, как филин. — Привет! — говорит Шон, смущенно улыбаясь. — Я тебя разбудил? Я думал, что он — приятное сновидение, которое вот-вот развеется. Но это не так. После аварии я только и делал, что спал, пока он не появился. — Нет, — говорю я, все еще жмурясь. А потом вижу это. Фальшь в его лице. Чуть подрагивающую улыбку. Тень страха в глубине глаз. Я принял бы что-то из этого на свой счет, если бы произошедшее со мной четко и ясно не дало понять, что мир не вращается исключительно вокруг моей драгоценной особы. Кроме того, я только то и делаю, что наблюдаю за чужими движущимися телами. — Ты не мог бы… — я указываю глазами на кувшинчик на прикроватном столике. Шон бездумно тянется за стаканом, но его лицо искажается и, кажется, он едва удерживается, чтобы не схватиться за ребра. Переборов себя, он выдавливает кривую улыбку и подносит трубочку к моим губам. — Ты был у врача? — спрашиваю я, сдувая ее в сторону. Шон поднимает брови и изображает невинное непонимание. — Я в порядке, — говорит он, ставя стакан обратно на столик. — Нет, правда. Я… Я принес тебе твои вещи, — спохватывается он. — Вот, гляди. Я все постирал. Положу обратно, хорошо? — Что произошло? — спрашиваю я. Его взгляд говорит, что я не захочу узнать. Но я не сдаюсь. — Шон? — Добавили за то, что дал подпортить себе лицо, ирония — обхохочешься, — Шон поворачивается ко мне с какой-то кривой, злой улыбкой, но она тотчас сползает с его лица, уступая место еще одной гримасе боли. — Эй, — говорю я, — иди сюда, присядь, слышишь? Я опоздал со своим советом. Шон бледнеет, неловко цепляется за полку, а потом падает куда-то вбок, почти неслышно исчезая из моего поля зрения. Это даже страшнее, чем увидеть сминающийся, словно картонная упаковка, металл, и рассыпающиеся фейерверком искристые кристаллики стекла. — Питер! — кричу я, срываясь на хрип. — Питер! Питер! Я могу и не орать. Электроника в изголовье моей продвинутой кровати отправит любой писк о помощи на пост в коридоре. Просто я не могу помочь, господи боже, ничем не могу помочь... *** — Потрясно я доказал, что со мной все окей. От неожиданности я прикусываю язык. Я уже знаю от Питера, которого заставил пойти на несколько должностных преступлений, включающих нарушение конфиденциальности, подлог и наглый обман, что у Шона сотрясение, сломанное ребро и несколько трещин в костях. Как по мне, над ним нужно трястись. Он заслуживает, чтобы над ним тряслись. Но его вот так запросто прикатывает ко мне в кресле, и даже никаких бинтов не видно. — Мне надо идти, ребятки, — говорит Питер, надежно припарковав Шона между кроватями. — Сегодня у Сэл плохой день. Ему не нужны оправдания, он и так слишком много возится с нами. — Не смотри так, это просто дурацкие больничные правила, — хлопнув руками по колесам, говорит Шон, когда он уходит. — Кстати, ты знал, что если кто-то чебурахается в обморок прямо в больнице, они делают обследования беспл… — он осекается. — Конечно же. Я идиот. Ты дал эти деньги, да? Ну вот, я владею только лицевыми мышцами, и те не слушаются. А я ведь был уверен в своем покерфейсе. Его возмущение… Это не гордость, нет. Наверное, когда-то он просил, и просил, и просил о помощи, прежде чем понять, что все бесполезно, и теперь просто пропускает этот этап. Его обижает обман. Наш маленький сговор. Ложь во благо. Что бы Шон ни хотел сказать, я опережаю его: — Оставайся тут. Палата все равно оплачена до завтра, есть свободная койка. У меня есть аргументы. Я подозреваю, что у Шона не так уж много денег, по крайней мере, не для того, чтобы тратиться на поездку на такси. Для автобусов уже слишком поздно, а пешком, как бы он ни храбрился, не хватит сил. Но его плечи опускаются, потому что я заставил его чувствовать себя беспомощным. — Позволь мне, — прошу я Шона, который рассматривает свои колени в джинсах — уверен, что он точно так же перебрал варианты и знает, что особого выбора нет. — Пожалуйста. Я… Мне будет приятно, если ты останешься. Шон бледно улыбается, подозревая, что я пытаюсь подсластить пилюлю. Вряд ли он осознает, что именно будет для меня означать его доверие. — А он не будет против? Питер? Я улыбаюсь. — Нет, он не будет против. В конце концов, завтра меня выписывают, должна же быть у нас своя прощальная вечеринка. С пижамами и обезболивающим. — Сволочь… смеяться больно… — стонет Шон, пофыркивая. Приподнявшись, он осторожно пересаживается на постель, двигаясь так, словно сделан из стекла. Я чувствую резь в глазах и так сильно стискиваю челюсти, что мои зубы грозят раскрошиться. Ненавижу того, кто это с ним сделал. Если бы силой мысли можно было убивать, я бы немедленно испытал на нем все известные мне способы пыток — а это очень много, учитывая любовь газетчиков шокировать мирных обывателей за завтраком. Наконец Шон укладывается на спину и издает вздох облегчения. — Так ведь нельзя, — шепчу я, — ты сам сказал. Он поворачивается с недоумением на лице, почти обиженно смотрит на меня, а когда понимает, его взгляд останавливается, как будто я ранил его насмерть. — Не надо, — говорит он, отворачиваясь. — Шон, — прошу я. — Шон, послушай… Я… Я мог бы помочь. Я ничего не попрошу взамен, правда, только… — Пожалуйста, — просит он. — Не надо. Не в силах уснуть, я слушаю его медленное сонное дыхание. Все это время я думал, что беспомощен. Бессилен. Сломан, без возможности починки. Шон был прав, я слишком многое не ценю, принимая как должное. Я потерял возможность передвигаться, и теперь все мои мысли сосредоточены на этом, но не обязательно ломать кому-нибудь позвоночник, чтобы отнять возможность распоряжаться собой… Мне, видимо, все же удается задремать, потому что я открываю глаза, когда Шон касается моей щеки, и ловлю его с поличным. — Мне пора, — говорит он, садясь на мою кровать и улыбаясь так, будто вчера ничего не произошло. Наверное, это внушает мне ложное ощущение, что я могу попробовать снова. — Шон, — говорю я, — пожалуйста, подумай… Он прерывает меня коротким жестом, почти защитным. — Я подумал, — говорит он, и его улыбка становится такой хрупкой, словно сделана из тончайшего весеннего ледка. — Знаешь, раньше я не мог понять, почему люди отказываются от предложенной помощи. Мне казалось, что глупо проебывать шанс за шансом, продолжая барахтаться в сточной канаве. Ну что ж. Теперь я понимаю. Он задумчиво трогает свои губы, разглядывая стену так, словно на ней что-то нарисовано. — Прошлое всегда твое, никто не может его отобрать. Если была возможность выбраться, но ты ей не воспользовался, все равно она была. Но воспользовавшись… всегда знаешь, что если ничего не выйдет, придется вернуться, Люк. Придется вернуться обратно. Я ощущал бы парализующую беспомощность, если бы и так не был парализован. Комок в горле не дает мне говорить и не дает дышать. В аварии я потерял прошлое — прежний Люк был раздавлен грудой металла. Но я никогда не был лишен будущего. Шон поворачивается, все так же не глядя мне в глаза, и обнимает, засовывая руки под одеяло. — Прости, что я тебе нагрубил, — бормочет он едва разборчиво. Шон уйдет. Он сейчас уйдет, и это конец. Я не смогу его остановить. Я уже был здесь. В этой ситуации, в этом месте в моей голове. Я бессильно наблюдал, как от меня ускользала та жизнь, которую я знал. Шон неправ. Я понимаю потери. Но если мы будем терять еще и то, что можно спасти, останется ли тогда у нас хоть что-нибудь? — Я благодарен, правда, — говорит Шон, отстраняясь и находя мою руку. Он сжимает ее и заглядывает мне в глаза. — У меня это было, — добавляет он, поднимаясь. Боже, ему девятнадцать, у него еще ничего не было, ничего! Боль, ярость и тоска пронизывают меня, как трещины. Я — камень. И я смыкаю свои каменные пальцы на его запястье. *** Вода перехлестывает через подножку, облизывает мои лодыжки, закручивается водоворотами у колес. Я незаметно лезу в карман. Этот камень пережил все мои переезды, все порывы избавиться от старья и даже временное правление мамы, склонной убираться в любой стрессовой ситуации. Я думал оставить его, но после всего, что узнал о камнях, нужно отпустить его на волю. Наклонившись, я опускаю ладонь в холодную речную воду, укладываю его у огромной глыбы и любуюсь своей работой. Нет, чего-то не хватает. Нащупав на дне небольшой серо-зеленый камушек, я, воровато оглядевшись, подталкиваю его поближе. Пусть они подружатся. — Милый, милый, не тащи коляску один по этим булыжникам! Джим, ну помоги же ему, — кричит мама, и в следующую секунду на мое плечо ложится рука Шона. Его штаны тоже подкатаны, но все равно вымокли почти до колен — с приезда он восторженно носится по округе, уже излазил все валуны и образованные ими бухточки. Книги забыты. Ну, мне с самого начала было ясно, что позаниматься у него не выйдет, но это даже хорошо: студентам-медикам (а мы ведь пытались отговорить!) и так достается. — Пойдем, пока ты не простудился, — безапелляционно заявляет он, берясь за ручки, и не без усилий разворачивает нас к берегу. К спешащему навстречу Джиму, к увлеченно копающемуся в гальке Джимми-младшему, к маме и Сэм, которые раскладывают на тарелках припасы из корзинок для пикника.