Во (в/м)не

Я — злой человек, злой человек, Я — твой человек, твой человек, Смотри на меня, падает снег.

Билли понимает, что всё катится к чертям, когда выпадает снег. Он живёт как во сне, а кусков разума как-то странно не хватает. Сны его при этом в парадокс безмятежные, напоенные маком, а сам он раскачивается где-то между, обёрнутый в красный сатин. У Билли в желудке закипает бессильная ярость, когда он смотрит в зеркало, а видит в нём чужеземца, не себя из плоти и крови, а кого-то, грубо слепленного из пыли, что дождь превратила в грязь. Но грязь — это всегда про Билли Руссо, у него из чистого только рубашка из белого снега и счета Анвелла. Всё остальное — грязь, месиво, болото и кровь. Кровь, кровь, кровь. Он сжимает автомобильный руль, пока снежная буря неистово давит на стекло, а машину саму мотыляет по сторонам, как пьяницу вдрызг. Билли в зеркале видит свои чёрные без зрачков глаза и презрительно морщится, когда собственный взгляд загнанно дёргается. В голове муторно, пусто, но дорогу до неё он найдёт слепым, помешанным и даже мёртвым. — Брось, дядя Билл, ты же не веришь в эту чушь, как какая-то девчонка! — Фрэнк-младший не успевает всплеснуть руками и получает тычок под рёбра от сестры. — Твоя мама искренне считает это забавным, — отзывается Билли, передвигая очки с глаз на голову, когда Мария со смешком вываливается из шатра гадалки. — Хэллоуин всё простит! — и Мария толкает Билли под лопатки прямо в шатёрный полумрак. Внутри пахнет благовониями и жжёной полынью. Внутри только круглый стол и пара стульев. И она, слишком молодая, чтобы быть больше, чем обычной шарлатанкой. В такое хрупкое девичье тело не вместить всех знаний мира. Билли ухмыляется, закусывая влажную нижнюю губу. Ему становится поистине любопытно, какой трюк на нём может опробовать эту сущая девчонка. Он разворачивает стул спинкой вперёд и седлает его, устроив подбородок на ребре верхней перекладины. — Деньги вперёд, — говорит гадалка, грея в окольцованных пальцах потрёпанное таро. Билли молча кидает на цветастую скатерть две десятки. Гадалка прищуривается, едва склонив голову. Глаза оказываются зелёными, а следом открывается рыжина волос. Билли ведёт бровью, добавляет ещё две десятки, перекатывая во рту мятный жевательный комок. Гадалка протягивает тонкие пальцы с чёрным лаком, и деньги в них фокусом исчезают. — Недурно, — сообщает Билли, вскидывая брови, раздумывая, неужели Мария и вправду на это повелась. Гадалка даёт ему в руки карты и просит подержать. В её пальцах колода казалась больше. В ладони у Билли она совсем как покерная. Он возвращает колоду, и та на пути выплёвывает карту. — Девятка мечей, — говорит гадалка, а голос с приятной хрипотцой заполняет шатёр, превращая мир в вакуум, — ты всё потеряешь. Ты умоешься кровью. Тебя обманут двое: мертвец и тот, кого ты считаешь другом. А в конце твоё лицо убьёт зеркало. Лицо у Билли перекашивает от недоумения. Гадалка смотрит на него чистыми глазами, черты лица такие мягкие, не родные грудному голосу. — Херня. Билли поднимается, и скрипучий стул возвращает в прежнее положение. Он уходит, не оборачиваясь, не замечая, как в полумраке у гадалки алым загораются глаза. Билли выходит из машины, подставляя горящее лицо под холодную пыль. Снег на небритых щеках тает, затягивая их влажной плёнкой. Снег на его чёрных волосах блестит вместо геля для укладки. Лестничные проёмы длинные ноги Билли глотают наскоро, не боясь подавиться. Лифт остаётся одиноко скрежетать в глубине подъезда. Дверь в её квартиру совсем новая, даже царапины нет. Билл, привыкший к безупречности, сейчас очень хочет оставить на ней след. Ванда появляется за дверью со спущенным на одно плечо свитером без горла. Билли цепким прищуром замечает на молоке россыпь маковых родинок. Билли не церемонится, толкает Ванду внутрь, успевая захлопнуть за собой дверь. Ванда непонимающе сводит брови, наклонив голову. Лопатки вонзаются в стену с хрустом. Пальцы Билли сжимают её плечи, а животный взгляд шарит по лицу в поисках страха. Билли утробно рычит, когда обнаруживает его в собственной селезёнке. После смерти Фрэнка Билли пьёт, чтобы разобраться, надеясь, что всё ненужное он завтра выблюет в похмелье. Когда бутылка заканчивается, на краю сна и яви ему являются проницательные зелёные глаза и грудной голос заполняет его вакуумом. На следующий Хэллоуин Билли приходит в парк трезвым и разыскивает палатку той самой гадалки, надеясь, что была не разовая акция. Он находит тёмный шатёр с крупными звёздами, и под негодующие вопли из очереди ныряет внутрь. Билли выталкивает за шиворот несчастного доходягу, страдающего от властной матери, и так же седлает стул спинкой вперёд. — Что ещё ты знаешь? — он бросает поверх расклада сразу сотенную и большим пальцем стирает влагу с нижней губы. — Ещё? — гадалка забирает деньги, и они снова тают в её пальцах. Она сгребает карты и тянет его раскрытую ладонь к себе. Подушечка указательного пальца опускается на линию жизни. Билли с прищуром вытягивает шею. Ноющая боль от потери Фрэнка забывается, растворяется, когда она касанием чертит ему новую жизнь. — Ты умрёшь раньше своей матери, а все, кого ты используешь, используют тебя. Гадалка возвращает ему руку. Глаза у Билли гневно вспыхивают, а скулы проступают явственней. — И это всё? — Хочешь большего, пригласи на свидание, красавчик. Билли подаётся вперёд, принимаясь за её лицо. Гадалка смотрит на него так спокойно, будто глаза его мясницки её не разделывают. Она ждёт, растирая тепло его ладони между пальцами. — Закрывай лавочку и переодевайся. — Уильям, — его так больше никто не зовёт, и Билли не уверен, что когда-то звал. Билли понятия не имеет, почему Уильям и почему Ванда выбрала именно это. Билли медленно тянет ладонь вверх по оголённому плечу, размазывая себя по её коже, и смыкает пальцы на её хрупком горле. Билли тяжело и шумно дышит, как в хроническую астму, и вынуждает Ванду поднять голову выше, показать ярёмную вену, куда он может вцепиться зубами в случае чего. — Какого хрена? — цедит Билли, медленно вдавливая большой палец вверх-вниз по шее. — Почему с тобой по-другому? Ванда перекатывает чистый воздух в пальцах, не торопится выпускать красноту вен наружу. — Как? Ванде интересно, каково ему, потому что и ей по-другому. Билли наделён человеческим теплом, у него есть кожа и запах, а Вижн всё равно что мёртвый. Камня во лбу никогда не будет достаточно, суррогат, как ни крути, даже если вышел из рук неоспоримых гениев. — В голове муторно и всё прошлое растворяется. С Диной всё предельно ясно. С Диной по-холодному, почти сухо, по-деловому. С Вандой иначе. С Вандой — разминать в руке любой фрукт. Течёт по рукам, пристаёт и липнет, парализует от сладости, тяжёлой, как яд. Билли встречается с ней уже пятый раз за месяц, и на этот раз Ванда зовёт его в свой атмосферный лофт с видом на перекрестье дорог. Она встречает его в фартуке с лопаткой в руке и улыбается. Её улыбка действует на Билли как Прозак. Он поправляет волосы, из чистого любопытства гадая, могут ли женщины чувствовать себе подобных. — Поставь бутылку в холодильник, — просит Ванда и возвращается к плите. — Чем пахнет? — спрашивает Билли, наклоняясь над блестящей кастрюлей. — Паприкаш, — Ванда не жалеет жирной лоснящейся сметаны и тщательно мешает ароматное варево, — классическое блюдо венгерских пастухов. — Так значит, ты из Венгрии, — Билли прижимается крестцом к сервированному столу. — Почти, — Ванда загадочно улыбается, пробуя главное блюдо вечера на готовность. После ужина они перебираются на диван, утягивая следом бутылку и перемазанные отпечатками губ бокалы. — Твоя семья осталась на родине? — спрашивает Билли, вытягивая руку на спинке за головой Ванды. — У меня никого не осталось, — жмёт плечами Ванда. — Прости? — Билли виновато морщит нос. Ванда невесомым касанием разглаживает ему морщину. — Я смирилась. А что насчёт тебя? — У меня… — Билли осекается, не обнаруживая нужного воспоминания в голове. Он подбирается, диван под ним вопросительно шуршит. У Ванды в глазах теплится понимание. — Прости, если спросила что-то не то, — говорит она и делает глоток. — Нет, дело не в этом. Билли точно помнит, Ванда говорила о матери в своей палатке тогда, но почему сейчас ничего материнского Билли в себе найти не может? Он сжимает пальцами переносицу, ставит бокал на журнальный столик. От попыток ответить начинает свербеть в голове. — Уильям? — Ванда кладёт свою хлопковую ладонь ему на плечо, придвигаясь ближе. От неё пахнет жжёным сахаром и чем-то металлическим. Её ладони захватывают его лицо, а зелень глаз мягко пробивает его почвенную черноту. — Я что-то не то сказала? Билли разворачивается к ней телом, рвётся вперёд, пальцы находят её подбородок, а красные от вина губы — её рот. Его язык без промедления скользит внутрь, где горячо и влажно. Ванда от неожиданности дёргается назад, но рука Билли на пояснице держит её в устойчивом положении. У Ванды по телу от волнового тепла бежит мелкая дрожь. Глаза рефлекторно закрываются, а язык под натиском обмякает. Ванда отвечает на поцелуй. Ванда приподнимается на цыпочки, складывая ладони у него на плечах. — Потому что я ведьма, — горячий шёпот опаляет Билли ухо. Его рваный выдох бьётся Ванде куда-то в шею. Билли перемещает руки Ванде на бёдра. Она хватает его за шею, подпрыгивает, позволяя поддержать себя за ягодицы, и обвивает ногами его торс. Ванда смотрит на Билли сверху вниз, и у Билли вышибает из лёгких воздух, когда глаза её на мгновение возгораются красным. Он вгрызается ей в яремную вену, вскрывая её горячим языком. Ванда выпускает из груди гортанный стон. С Билли тепло. С Билли чувствуется сердцебиение. С Билли можно рухнуть в темноту, падать бесконечно долго и никогда не выходить на свет. Ванда сдирает с него пальто — Билли кажется, вместе с кожей, — хватается пальцами в судороге за его заросшее щетиной горло, целует в губы, пока хватает воздуха. У неё внутри всё трепещет и бьётся, вены кипят и пульсируют лавой. Билли несёт её на кровать и нависает сверху, смоляными глазами разглядывая её разрумянившиеся щёки. Ванда негнущимися пальцами хватается за мелкие пуговицы, незаметно помогая себе магией, чтобы ускорить процесс, а Билли опускает губы на её голое плечо, собирая языком маковое зерно. Единственный символ чистоты Билли Руссо летит на пол. Тело у него оказывается таким же белым, как и рубашка, а снеговую корку режет шрамовый след. — Что это? — хрипит Ванда, приподнимаясь, чтобы Билли стянул с неё свитер. Билли скашивает глаза, смотрит на шрам, и ему становится физически больно от неспособности вспомнить, кто его этим наградил. Ванда отвлекает его, мокро смазывая чьи-то следы с его тела, жадно толкаясь к нему навстречу. Билли не выдерживает, снова рычит утробно и больше не может терпеть. Ему нравится смотреть, как Ванда безумно мечется, пока он медленно входит в неё, мучая обоих, как глаза её безвольно закрываются, руки бессильно сжимают его плечи, а бёдра умоляюще подаются навстречу. Он держит её за горло, большим пальцем нежно разглаживая вспухшую от напряжения вену на шее, прислоняется своим взмокшим лбом к её, и видит, как глаза Ванды снова загораются красным, когда тело сжимается в оргазмической судороге.

***

— Ванда, — Наташин голос рябит в телефонной трубке, — меня просили передать, что твоя помощь с Руссо больше не нужна. Ванда садится на кровати, сонно растирая глаза. — Но я ещё не закончила, Нат. У него остались воспоминания о Касле. — Ванда, это не моё решение. Спасибо, что помогла, теперь можешь отдыхать. Ванда откидывается на спину, поджимая губы. Потолок над головой удручающе тусклый, он медленно опускается на неё с тихой угрозой размазать по полу. Она прикрывает глаза, выпуская из пальцев алые нити, сплетает их в шар, а сердце бешено колотится где-то в горле, пока тело изнывает от жара. Ванду снова пытаются загнать в силки, не приняв при этом в расчёт, что однажды её вечное кровоизлияние затопит весь мир. Перед входом в палату Билли Руссо сидят двое вооружённых охранников на все непредвиденные случаи жизни. Ванда их мягко усыпляет, бросая в глаза сноп красных искр. Билли всё лежит без сознания, такой же, каким был вчера, а лицо его прячется под маской. Ванда отключает все приборы, дёргает капельницу и снимает маску. Лицо Билли на лоскуты, даже щетина не может пробиться по швам. Его волосы отрастают, не смиряемые больше гелем. Ванда плавным движением пальцев в висок вплетает Билли алую нить, беспокойно вглядываясь в его лицо. Билли раскрывает глаза, судорожно вдыхая непорционный воздух. Его чёрные глаза липко растекаются по Ванде. Он вонзается пальцами в её лицо, хрипло выдыхая её имя ей в губы. Ванда помогает ему подняться, алые нити оплетают его, как веретено. Лицо разглаживается, шрамы растворяются, больничная одежда сменяется чистой белой рубашкой и брюками. Ванда целует его, пока всё вокруг одевается в красноту, собирается из капель её крови. Все люди внутри красные, только Ванда алее алого. Только Ванда темнее тёмного. Билли оставляет в покое её губы, когда дышать становится колко. Он открывает глаза, а вокруг них стелется белизна. Снег сыплется Ванде на рыжие волосы, умирает на её розовеющих щеках. Билли смотрит в её сверкающие красным глаза, а в голове пусто воет ветер. У Билли не остаётся ничего, кроме Ванды, которая может дать ему всё. Кроме Ванды, которая стала его. Кроме снега, что падает на неё.