три бессоные ночи подряд

      толик – человек-приспособленец. кажется, ему везде будет нормально, лишь бы было где принять горизонтальное положение. он не цепляется за людей, не привязывается, он может быть здесь и сейчас, легко и без лишних навязчивых мыслей о завтрашнем дне. витя ему завидует. вите сложно заснуть ночью, если луна светит слишком ярко, если тени деревьев гуляют по комнате из-за ветра или если толик бредёт к холодильнику за пивом, совершенно не заботясь о сохранности сна остальных жителей их дома.       витя никогда не знает наверняка, встретятся ли они с толиком на кухне следующим утром или нет, и это его тревожит. витя привык привязываться, точнее быть привязанным, тридцать пять лет жизни с мамой не проходят бесследно. а сейчас ему слишком сложно. витя думает, что каким бы толик не казался ветреным, машу тот ни за что не отпустит, как и он сам.       витя живет каждый день как на иголках, прокручивая миллионы исходов следующих дней и не спасаясь от того, что его там настигает. то, что он оказался здесь и сейчас, совершенно оторванный от прошлой жизни, (не считая регулярных звонков от мамы, которые не добавляют ему особой радости) что-то по истине абсолютно невероятное и до сих пор не под силу его вере. он ещё не до конца понимает, как к этому относиться.       а толик ведёт себя так, будто его вовсе неслучайно сюда закинуло, будто все идёт по его ранее предписанному, хоть и до жути хаотичному, плану, но он счастлив. и витя ему завидует, потому что сам так не может. потому что не может отпустить все свои тревоги и опасения, и хотя бы попробовать наслаждаться данностью. каждый раз когда он просыпается, первые пару секунд ему вновь приходится напоминать себе, что это не сон, что он сейчас в ялте, что у него уже полгода как есть дочь, о существовании которой он не подозревал девять лет, и что у этой дочери есть ещё один отец.       маша привязалась к ним обоим с такой же скоростью, с какой они её полюбили. маша привязалась к ним и привязала их друг к другу, своей светлой детской любовью отсекая напрочь какие-либо обходные пути и варианты отступления назад.       витя не уверен точно, умеет ли он любить, насколько хорошо он это делает и правильно ли воспринимаются его поступки. ему хочется верить, что да, потому что в нем скопилось столько нерастраченной за все годы его жизни любви и никто не научил его, как правильно ею распоряжаться. витя переживает, что что-то делает не так, потому что маму он в большей степени боялся, чем искренне любил, и он очень не хочет повторить этот сценарий в своей жизни вновь.       витя уверен точно: он любит машу. а ещё он любит изводить себя отравляющими мыслями и задаваться терзающими вопросами. а ещё он до темноты в глазах боится остаться один и быть никому ненужным. отказы полины не особо способствуют вере в себя.       ещё и толик крутится постоянно где-то рядом и обязательно норовит что-нибудь испортить. витя думает, что толик наверное тоже (?) влюблен в полину и от этой мысли ему становится физически неприятно где-то в районе грудной клетки. полина слишком хорошая и светлая, они оба и мизинца ее не стоят, но все продолжают эту ни к чему не приводящую борьбу.       толик знает, что витя влюблён в полину и ни на что на самом деле не претендует. по крайней мере, он так считает. ему вообще все до фени, и пляшет он вокруг них из-за спортивного интереса. держит себя в форме, так сказать, и все тут. неприятные ощущения в районе груди у него принято игнорировать, а зачем фокусироваться на негативе? в мире есть столько всего, заслуживающего его внимания гораздо больше, да хоть тот же чемпионат мира по футболу например.       витя не знает, как они протянули эти полгода на одной территории, да ещё и остались в живых. но со временем стало проще. негласное правило «не навреди отцу своей дочери». какие бы чувства они не испытывали друг к другу, в первую очередь они думали о маше и о том, что ей может быть больно, а этого не желал никто. стерпелось, слюбилось? ну что-то вроде того.       если они и ссорятся между собой, то это что-то больше показушное и театральное, что-то, о чем через секунду все забудут и махнут рукой, улыбнувшись. включат одному богу известно какой по счёту раз второго шрека на двд, достанут ведерко клубничного мороженого из морозилки и будут есть его одной ложкой, передавая по кругу. витя конечно предложит положить каждому в отдельную тарелку, да и вообще, нечего есть перед телевизором, когда есть кухня, но две пары взмоленных глаз заставят его подчиниться их правилам и хотя бы на секунду обо всем забыть.       и если бы вите в эту секунду предложили все вернуть вспять и билет на самолёт до питера, он бы покрутил пальцем у виска и покрепче бы прижал машу к себе. нет, в питер они обязательно как-нибудь съездят. только все вместе.       этой ночью вновь что-то противно препятствует витиному сну, но это отнюдь не луна и не ветер. за окном непроглядная тьма и дождь равномерно-успокаивающе стучит по подоконнику.       больше всего витя раздражается тогда, когда не может что-то контролировать (спасибо маме за этот прекрасный эпизод в его воспитании), а сейчас он даже мысли свои контролировать не может. в доме тихо, маша давным-давно уснула под сказку о принцессах и драконах, и даже толик, черти бы его побрали, не подаёт признаков привычной ему ночной жизни.       полночи витя как будто ждёт его появления, которое к слову, так и не наступает. крепко спит, зараза. а остальную ее часть погребает себя под мыслью о том, что однажды такая безтоликовая тишина водрузится навсегда, и от этого раздражается ещё сильнее, поколачивая ни в чем не повинную подушку, и ещё больше ненавидит себя.       следующий день выдаётся на удивление малооблачным и практически без осадков. февраль в ялте не балует своей щедростью на подобную погоду и маше удаётся вытащить обоих незадачливых отцов на прогулку по берегу. последние пару месяцев она видела море только с террасы, потому что папаши предпочитали отсиживаться в тепле у телевизора, а ее, как и любого другого любознательного ребёнка, тянуло к приключениям.       море шумит в своей привычной манере, маша радостно носится туда-обратно по побережью, распугивая чаек. толик кажется даже счастливее неё, когда ему удаётся подобраться к птицам ближе, чем дочке, прежде, чем они взмывают вверх. витя не может сдержать улыбки и тёплого чувства, неконтролируемо (но не раздражающе) разливающегося внутри. все-таки толик большой ребёнок. правда с большой любовью к алкоголю, так что приходится оттягивать его от единственного работающего пивного ларька неподалёку. и как только ему удалось его заметить?       домой возвращаются под вечер, вымотанные и замёрзшие, но довольные.       – а надо было пиво брать, – никак не успокаивается толик, глядя на больше всех пострадавшего от холода витю.       – анатолий, ну какое пиво в феврале месяце? – огрызается тот, дрожащими руками снимая куртку с уже зевающей маши.       – согревающее, мой дорогой друг, со-гре-ва-ю-ще-е! вот так бы пару баночек и сразу бы кровь по жилам туда-сюда, – мечтательно заключает толик, принимая машину куртку из витиных рук, которая в последствии отравляется в шкаф.       – не неси ерунды, толик, алкоголь вообще не так работает. он создаёт лишь иллюзию тепла, а на самом деле...       витю обрывают на полуслове:       – ну все, началось, – толик закатывает глаза, направляясь к дивану, – ну не нуди, витька! – тот лишь тушуется и осуждающе покачивает головой.       маша оживляется под этот их диалог, смеётся, но следом трёт глаза и вновь зевает от накатившей от холода усталости. витя думает, что сегодня она уснёт без задних ног и даже без сказки на ночь, а вот на счёт самого себя он пока не уверен.       вновь по стеклу размеренно барабанит дождь, и витя бросает тщетные попытки после часа бесполезных стараний и миллиона поз разной степени неудобства. ему так надоело прокручивать в голове эти ужасающие его сознание сценарии по десятому кругу и он понимает, что больше так продолжаться не может. слышатся звуки из соседней комнаты и витя хватается за них, как за последний шанс на возвращение более менее здорового сна, набрасывает халат, и немного погодя, выходит в гостиную.       толика нигде не видно, и витя уже думает, что ему привиделось, обреченно собираясь вернуться обратно, но замечает какое-то движение за стеклянной дверью на террасе. всматривается, щуря в темноте глаза, и фигура человека наконец приобретает очертания толика. он стоит там, опёршись плечом о холодную стену, курит свою отвратительную сигарету в одной футболке с шортами. витя не раздумывая хватает с дивана плед, направляясь к нему, и не зная, на что он больше сейчас злится: на то, что толик опять курит в доме, (да и вообще, курит, хотя они уже с десяток раз переругались по этому поводу), или на то, что этот идиот догадался выйти на террасу в таком виде, когда за окном плюс четыре, дождь и февраль.       но витя злится про себя, не озвучивая своих волнений вслух, потому что это в большей степени не несёт никакого смысла. может, конечно на лице его все это и написано, но он думает, что темнота спасает. молча подходит, набрасывая плед на толиковы плечи, пока тот удивленно восклицает витино имя.       – спасибо, – с виноватой улыбкой пожимает плечами, набрасывая плед поудобнее, как бы говоря «ну что уж поделаешь, да, вот такой вот я засранец».       – не прожги только, – бросает витя, становясь напротив, – а то ты знаешь, что с тобой маргарита моисеевна сделает.       – а я тебя сдам, витька, скажу, что ты был моим подельником, – парирует толик и делает очередную затяжку. это же витя плед притащил сюда и на него ещё и накинул. – чего не спишь?       витю как током бьет от этого вопроса, он поплотнее укутывается в свой халат и смотрит куда угодно, но только не на толика.       – да я, просто... просто не спится как-то, – третью ночь подряд, думает витя, все же начиная свою речь, – есть одна вещь, которая мне почему-то не даёт покоя, – еле проговаривает это все, потупляя взгляд. он даже не хочет знать, как на него сейчас смотрит толик. а толик внимательно слушает и серьезно задаёт в ответ вопрос:       – вить, ты что, все-таки гуманоид? – усмехается, выдыхает дым, – чего мы ещё о тебе не знаем? нам стоит опасаться?       витя уже жалеет о том, что в принципе затеял этот разговор, да ещё и с толиком, но продолжает:       – да послушай ты, – отрезает больше с раздражением на самого себя, чем на не смешную толикову шутку, – вот сейчас... сейчас есть маша, да? – нервно потирает пальцы на левой руке, – и мы... мы с тобой сейчас тут с ней, а... а потом, потом она вырастет и... и уедет куда-нибудь там, поступит в университет например где-то в другом городе и... – ей богу, ещё немного и его безымянный палец лишится одной фаланги, – и-и-и что... и что, мы с тобой станем совсем чужими людьми друг другу? и... ну в общем вот.       витя в нерешительности наконец-то поднимает глаза на толика, кривит лицо так, будто ему на ногу наступили, снова жалеет о сказанных словах, почти до видимой дрожи боится услышать, что толик скажет ему в ответ, боится быть понятым неправильно, хотя как тут можно в принципе быть понятым после таких несвязных трёх слов невесть о чём. он не удивится, если толик сейчас просто спросит «чё?», витя махнёт рукой и они разойдутся по своим комнатам спать. ну, кто как.       но вместо этого толик делает последнюю затяжку, тушит бычок, подставляя руку под капли дождя и выбрасывает его в припрятанную под деревяшками пепельницу, смотрит на витю как на полного идиота и говорит:       – виктор, – тон у него все так же серьёзный, подходит ближе, – вот у тебя два, – кладет тому руки на плечи, – высших образования. два, – пытается заглянуть в глаза,– а ты такие глупые вопросы задаёшь, витя-я! – обнимает его, делится пледом, а заодно и теплом, витя хоть и в халате, но за эти пару минут уже успел продрогнуть.       – совсем дурак, – это получается тихо, почти на ухо.       витя лишь сильнее сжимает толикову футболку под пледом, вдыхает отпечатавшийся на нем сигаретный дым в перемешку с его шампунем, и думает, что толик отлично умеет прикидываться равнодушным.       этот их смазанный неловкий ночной диалог почему-то заставляет витю поверить в то, что все обязательно будет лучше, в то, что ему не стоит так сильно себя накручивать и что одиночество ему не светит. этой ночью так точно.       толик немного отстраняется, хлопает витю по плечу с самой уместной сейчас фразой на свете:       – ну что, может всё-таки по баночке светлого? сон, я так понимаю, сейчас вряд ли нас настигнет, м?       витя выдыхает смешок, машет рукой и соглашается. он сейчас почему-то чувствует столько всего, что согласился бы хоть на край света за этим пивом сходить. но благо этого делать не приходится, потому что у толика естественно находятся стратегические запасы на чёрный день. на любой.       достаёт из холодильника две ледяные банки и вручает вите со словами:       – не бойся, если не сработает по моей схеме, и ты не согреешься и вдруг замёрзнешь, то у нас есть плед.       плед, думает витя, есть. но греть будет не он.       в темноте включают первый попавшийся канал, пиво открывается с привычным чуть шипящим звуком. витя чувствует себя каким-то шкодным школьником, которым он никогда по сути своей и не был. такое странное ощущение праздника внутри, когда они стукаются банками в импровизированном тосте и витя не может перестать улыбаться и светить.       душевное равновесие восстановлено, банка пива приговорена, толик залип во что-то по телеку, а витю наконец потянуло в сон. и тепло стало. даже без пледа.       окончательно теряя связь с реальностью у толика на коленях, с его рукой в своих волосах, витя думает, что к нему всё-таки стоит иногда прислушиваться.