Come in

      Предутренние сумерки лениво и неспешно рассеивают темноту, слабо высветляя стоящую в комнате мебель. Ночь, как истинная леди, в ответ лишь неторопливо и гордо подбирает необычайно длинный шлейф своего тёмного бархатного платья, всем видом показывая, что она уйдёт только тогда, когда сама посчитает нужным. Но в то же время, несмотря на упрямое желание остаться, сил у неё становится всё меньше, и она невольно и как можно незаметнее для постороннего глаза отступает подальше от окна, силясь уберечь своё роскошное одеяние от уничтожающего света.       Артур безучастно наблюдает за этой мнимой и «странной» войной, исход которой был очевиден ещё задолго до начала. Медленно наступающее сентябрьское утро не вселяет в его усталое сердце ни капли радости, ровно как и отступающая ночь не вызывает ни грамма сочувствия… Лишь где-то в глубине души огарком тлеет ноющая тоска по безвозвратно уходящему внешнему покою и ломкой тишине. По времени, которое не нужно отдавать ни бестолковым делам, ни таким же бестолковым людям. По времени, которое снова было потрачено впустую из-за бессонницы, в которой он уже и не знал, кого винить, и от которой не было действенного лекарства: Кёркланд перепробовал всё, что мог. И различные травяные чаи, и скучные второсортные романы, и вечерние прогулки… Пиком отчаяния стала просьба сыграть ему перед сном на скрипке. И пускай пожилой дворецкий ещё не растерял прежнего умения, и пускай музыка взаправду помогла Англии обрести желанное умиротворение, и пускай он впервые за долгое время смог по-настоящему заснуть… Нежные чары скрипки развеялись слишком быстро, и в пол четвёртого, словно по сигналу, Артур уже обречённо прожигал глазами потолок.       Даже работа наизнос не давала нужного результата: засиживаясь за всевозможными бумагами до «победного», Кёркланд падал в кровать с наивной надеждой на то, что своим кропотливым трудом всё же смог выслужить у злосчастной судьбы хотя бы одну ночь крепкого и спокойного сна. Однако, провалившись в тревожную дрёму, он проводил в ней от силы три-четыре часа, после чего надеяться было уже не на что. Капризный Морфей снова и снова обманывал его, упрямо не желая принимать израненную душу в своё безмятежное царство. И в конце концов Англия просто сдался…       …Переполненная мрачными, вязкими мыслями голова противно гудит от бесполезного лежания. Артур приподнимается, ощущая ломоту во всём теле, свешивает ноги с кровати и замирает, тупо смотря перед собой. Вставать ещё слишком рано, лежать дальше — нет смысла. Недолго думая, Кёркланд всё же накидывает одеяло на плечи и, сунув ноги в лежавшие у постели тапочки, окончательно встаёт, бесцельно окидывает комнату взглядом, так же бесцельно подходит к окну… Безлюдная улица невозмутима и неподвижна, будто не реальна, а нарисована. На ограждённой забором территории особняка чистота, порядок и дивно цветущие, посаженные лично Англией розы — его отдушина, единственный объект обожания и предмет гордости. Дальше, за пределами его владений — городская дорога, на которую лучше не смотреть… Разложение да грязь, несмотря на то, что это далеко не окраина Лондона. От таких видов Артур невольно вспоминает Хогарта* с его «Стадиями жестокости» и ёжится от неприятных представлений. Вдруг, на этой самой дороге, нарушая картинную псевдо-идиллию, появляются люди. Кёркланд машинально присматривается к ним, различая в идущих рядом тёмных силуэтах юношу и девушку. То ли очередная влюблённая парочка, гуляющая по ночам втайне от родителей, то ли… Англия лишь хмурится и отворачивается, не желая их видеть.       «А не обойти ли весь дом?» — внезапно думается ему. И пускай это глупо и бессмысленно, Артур всё же направляется к выходу из спальни. Но прежде, чем он успевает уйти, его рассеянный взгляд случайно цепляется за лежащую на рабочем столе изображением вниз портретную миниатюру*, вынуждая замереть на месте… «Почему я оставил это здесь?» — молнией проносится в многострадальной голове вопрос. И тут же громом ей вторит совершенно нежеланный ответ: «Потому что ты не способен с этим расстаться». Кёркланд лишь удручённо хмыкает, ощущая, как отчаянно его бессильное сердце бьётся о внутреннюю сторону рёбер, безуспешно пытаясь избежать тисков боли. И теперь Англии действительно стоило бы поскорей покинуть комнату, чтобы спастись от мучительных, ненужных ему сейчас воспоминаний… но какое-то необъяснимое, мазохистское желание тянет его к портрету, и он, поддавшись ему, подходит к столу, беря небольшую картину в руки, переворачивая её изображением к себе…       Ослепительная, мнимая вспышка вмиг разбирается с тьмой, ударяя по привыкшим к плохому освещению глазам, и Артур нежданно обнаруживает себя посреди цветущей прерии… Бесповоротно застрявшее в бездонной лазури солнце успокаивающе и покровительственно светит со своей безымянной высоты. Умеренный ветер колышет свежую траву, развевает полы одежды, точно корабельные флаги, путается в светлых непослушных волосах, тихо-тихо нашёптывая одно единственное: «Ты больше не один». Напротив смутившегося Кёркланда стоит маленький голубоглазый ангел… Он доверчиво зовёт его «братиком», тянет к нему свои небольшие, мягкие руки. Его широкая улыбка слепит сильнее солнца, заставляя душу трепетать от всеобъемлющей нежности и восторга, вселяя в неё детскую веру в лучшее и стирая из памяти всё «плохое», что было когда-либо ранее. Англия тонет, неумолимо тонет в этой неожиданно накрывшей его небывало тёплой волне взаимной любви, но даже не пытается спастись. Лишь отзеркаливает чужую улыбку и протягивает невинному голубоглазому ангелу свою мозолистую ладонь в ответ…       Секунда — и бесконечно счастливый пейзаж меняется до неузнаваемости прежде, чем они успевают взяться за руки. Острая, резкая боль простреливает виски, Артур хватается за голову и невольно отшатывается от стола, будто именно он является причиной происходящего с ним кошмара. Портретная миниатюра нечаянно падает на пол… В то время как в глазах Кёркланда стремительно рушится только что воссозданный его нездоровой памятью мир. Солнце скрывается за серыми тучами, заботливый шёпот ветра становится неразличим за барабанным грохотом капель, отбивающих одно единственное: «Ты останешься один». Даже изумрудный ковёр трав пропадает из-под ног — вместо него лишь противное месиво грязи. Напротив потерянного Кёркланда стоит повзрослевший голубоглазый ангел… Он больше никогда не назовёт его «братиком» и не улыбнётся так искренне и светло, как раньше. Англия смотрит на его руки, когда-то доверчиво тянущиеся к нему, и, хоть они и чисты, видит на них следы обжигающей крови своих людей и людей Мэтью… Внезапное осознание ранит сильнее любого существующего в мире оружия: только он, только он один виноват в том, что всё сложилось именно так… Именно его просчёты и ошибки привели к тому, что теперь вместо раскрытой нежной ладони на него был направлен заряженный мушкет. Именно его глупость привела к тому, что невинный маленький ангел перестал им быть… Артур тонет, неумолимо тонет в неожиданно накрывшей его холодной волне горечи, и ничего не может с этим поделать…       Воспоминания меркнут затухающим огнём, и Кёркланд внезапно обнаруживает себя посреди своей же спальни в окружении прежнего хрупкого безмолвия и полумрака. Боль, видимо, сжалившись над ним, медленно отступает… Лишь сердце не желает успокаивается, с прежней бешеной силой перепугано стучась в рёбра, как в наглухо закрытую дверь. Англия опускает руки, мнительно и растерянно оглядываясь вокруг. Ничего. Совершенно ничего… Его сбившееся дыхание постепенно возвращается в норму, и стук в груди становится тише. Артур ненамеренно находит глазами упавший ранее портрет, нерешительно смотрит на него в течении мучительно долгой пары секунд, боясь повторения только что пережитого… но всё же поднимает и, не глядя, прижимает к груди, после торопливо и украдкой покидая комнату, точно место преступления.       Весь особняк, как и положено, безмятежно досыпает оставшиеся до пробуждения часы, благодаря чему Кёркланд спокойно достигает гостиной, не повстречав на своём пути ни единой души. В миг, когда он пересекает небольшой порог, срабатывают старые напольные часы, заставляя замереть на месте от пронзившего сердце ужаса и полностью обратиться в слух: слишком уж громким и неожиданным для Англии стал этот привычный звук… «— А-а-а! — до этого оживлённо тараторивший обо всём на свете мальчишка вдруг вскрикивает и замолкает, испуганно прижимаясь к сидящему рядом «старшему брату». Артур вздрагивает от неожиданности и непонимающе смотрит на вцепившегося в него Альфреда, запоздало осознавая, что причиной этого действия было ни что иное, как стук внушительного часового механизма, который Джонс слышал впервые: часы в его родном доме были куда меньше и работали значительно тише. Нелепость этой ситуации вызывает у Кёркланда беззлобную усмешку, и он жестом предлагает Америке посмотреть его страху в «глаза». Тот, завидев обыкновенные часы вместо ужасного монстра, лишь обиженно дует щёки и старательно делает вид, что это не он только что до смерти перепугался их».       Ровно пять гулких ударов безжалостно разрезают тишину, после оставляя её недобитой зализывать кровоточащие раны. Англия облегчённо выдыхает и, коря себя за излишнюю мнительность, осматривается по сторонам, думая о том, стоит ли ему идти дальше или остаться здесь… «— Твой дом такой огромный, каким я его себе и представлял! — восклицает Альфред, воодушевлённо кружась по просторной гостинной и всё ещё не веря своему счастью. Артур в первый раз решился взять его с собой из Нового Света в Лондон, и теперь, когда они наконец-то прибыли в резиденцию Кёркланда после утомительного и долгого плавания, Джонс просто не мог сдержать своего радостного восторга и потому носился по комнатам, как ужаленный всем роем пчёл одновременно, несмотря на усталость. — Огромный? Ох, малыш, если мой дом для тебя огромен, то боюсь представить, что ты скажешь, когда увидишь замок короля… — произносит в ответ Кёркланд. Ему, определённо, стоило бы сделать разошедшемуся мальчишке замечание по поведению, однако сейчас его беспокоят совершенно иные заботы, и потому шумный Америка временно пропадает из его поля зрения. Поспешно отдав лакеям и горничным нужные распоряжения, Англия рукой подзывает к себе дворецкого, вполголоса осведомляясь об обстановке в городе, в особняке и, в частности, о том, был ли исполнен его приказ о приготовлении комнаты для их «дорогого гостя», о котором он сообщал в письме. Старший лакей заверяет его, что всё готово, и Артур со спокойной душой вновь обращается к мальчишке: — Альфред, послушай меня, это очень важно, — заинтересованно рассматривающий висящие на стене картины Джонс нехотя отрывается от своего занятия, оборачиваясь к старшему, — это Говард, мой дворецкий, а с этого дня — и твой тоже. В случае, если я вдруг куда-то отлучусь или буду слишком занят, то со всеми возникшими вопросами ты сможешь смело обратиться к нему. Понятно? — Америка утвердительно кивает, между тем втайне про себя решая, что навряд ли когда-либо прибегнет к этой услуге. — Славно. А теперь позволь ему проводить тебя до твоей новой спальни. И даже не говори мне, что ты нисколько не… — До моей новой спальни? — перебивает Альфред удивлённо склонив голову набок. — Значит, мы будем спать раздельно? Но я думал, что… — тут он запинается и украдкой смотрит на Говарда, не зная, можно ли говорить о таких вещах при чужом человеке. Решив с самим собой, что лучше не стоит, Джонс уверенно разворачивается в противоположную сторону, заявляя: — Я всё равно не могу сейчас лечь спать. Ведь я ещё не всё посмотрел! — и прежде, чем Кёркланд успевает ему что-либо ответить, убегает в другую комнату. — Вот ведь… — недовольно бормочет про себя Англия, и, неожиданно заслышав тихий смех, резко оборачивается к дворецкому. — Что? — недоумевая, спрашивает он и по привычке хмурится. Обыкновенно это не сулит прислуге ничего хорошего, однако Говард — не какая-нибудь неопытная горничная или младший лакей, сделать выговор которым имеет право почти кто угодно, а самый старший человек в доме (не считая ворчливой экономки), заслуживший уважения своей мудростью и многолетней, преданной службой и потому имеющий право допускать некоторые вольности в обращении с «хозяином»… — Думаю, первое время юному господину будет тяжело спать одному на новом месте. — Справившись со смехом, не без доброй улыбки отвечает он. Артур всматривается в его простодушное морщинистое лицо, чувствует непонятный для себя укол совести и невольно задумывается: «Может, он всё-таки прав?»… но в конечном счёте лишь отрицательно качает головой. — Этот, как ты выразился, «юный господин» перед поездкой всеми правдами и неправдами убеждал меня в том, что он уже достаточно взрослый и самостоятельный. И если в тот момент он не думал о том, что за слова придётся отвечать, то это не моя вина. — Кёркланд впивается взглядом в чужие глаза, чтобы не пропустить ни малейшей реакции на свои слова, ведь… несмотря на всю уверенность, с которой они были сказаны, отсутствие опыта в воспитании детей постоянно брало над Артуром вверх, вселяя в его сердце переживания за правильность используемых им методов… Что, если он всё-таки слишком суров? Альфред ведь ещё так юн и пылок, чтобы быть в состоянии контролировать себя и свои эмоции и нести за них ответственность… Не слишком ли жестоко требовать от него собранности?..       Именно подобного рода сомнения вынуждают Англию — непоколебимого, привыкшего принимать решения единолично, без оглядки на чужое мнение — снова и снова искать понимания (правильней было бы сказать «одобрения») в глазах умудрённого опытом дворецкого. И он находит его… вместе с непонятным ему мягким укором и сочувствием. Перемешанное с недовольством любопытство так и подмывает Артура спросить, что же именно он только что сказал не так, однако раздавшийся с другой части дома возглас не даёт ему этого сделать: — Ва-а! Столовая тоже огромна! Если только убрать стол, то здесь можно будет играть в салки!.. — дальше внезапно звучит женский вскрик, грохот падающей посуды — судя по металлическому отзвуку, на пол рухнула гора только что вымытых кастрюль… «Спасибо, что не фарфоровый сервиз», — машинально думает Кёркланд, и тут же корит себя за вещизм. Какая разница, что там с посудой, если Джонс, наверняка, испугался и ударился?.. — Альфред… — устало и тихо произносит он, и, бросив извиняющийся взгляд на Говарда, направляется в сторону шума…»       …Внимание Англии привлекает камин. Почему-то только сейчас, глядя на него, он замечает, что дрожит от холода. Забывшись, Артур по привычке собирается подозвать слуг, но вовремя вспоминает, который теперь час и вновь погружается в раздумье, находя глазами полу-пустую поленницу… Идея самостоятельно разжечь огонь возникает в его голове сама собой, однако тут же спотыкается о вопрос о том, как это сделать: имевшиеся в малом количестве из-за своей редкости спички хранились у экономки под её личной ответственностью. Если только отыскать огниво… На его счастье, оно находится удивительно быстро — в маленьком мешочке под дровами. Кёркланд вдруг вспоминает, что сам же некогда велел держать его здесь, недалеко от камина — «в доме всё равно нет детей, от которых его нужно было бы прятать» — и усмехается собственной забывчивости. Одеяло с плеч приходится снять и уложить в кресло из-за соображений безопасности; следом, чтобы не мешался в руках, на сидение отправляется и небольшой портрет. С розжигом приходится немного повозится, однако результат, определённо, стоит потраченных усилий: яркое пламя задорно и резво вспыхивает, жадно обхватывает дрова и разрастается, точно живое, жаждущее силы и власти существо. Эта «живость» на долю секунды вдохновляет и Англию, вызывая у него вялое подобие улыбки. Какое-то время он проводит непосредственно у огня, вкушая плоды своего труда в виде успокаивающего тепла, затем нехотя поднимается, берёт в руки отложенные им ранее вещи и с ногами устраивается в кресле, кутаясь в одеяло и ненадолго прикрывая глаза. Негромкий треск дров убаюкивает, и хрупкое умиротворение временно поселяется в разбитой душе… «— Братик, — сквозь пелену усталости доходит до него непривычно тихий и несмелый детский голос, — а ты помнишь ту книгу?..       Артур переводит затуманенный государственными (и многими другими) хлопотами взгляд с по-молодецки разбушевавшегося в камине огня на сидящего рядом Америку. Книгу… О, но ведь он читал ему столько разных книг! И как понять, о какой из них теперь зашла речь?.. Однако в голове Кёркланда внезапно что-то мнимо щелкает, и из тумана глупых «повседневно-бытовых» (если их можно так назвать) тревог всплывает образ изрядно потрёпанной рукописной книги, которую он, периодически переписывая, хранил из века в век подобно драгоценности… И одну из копий которой как-то раз и подарил Джонсу на его День рождения (за которое принято было считать дату их первой встречи). Да, вероятнее всего, с волнением и затаённой надеждой смотрящий ему прямо в глаза мальчишка спрашивал именно о ней… — Конечно же, помню. — Чуть нахмурившись, будто предчувствуя неладное, отвечает Англия. — Да и как я, по-твоему, могу её забыть, если это — одна из наших с тобою любимейших книг? — его слова отзываются в Альфреде нескрываемой вспышкой радости, которая, однако же, моментально гаснет и превращается в смущение, стоит лишь Артур спросить: — А к чему ты это?.. — Просто, я… — чего-то стыдясь, Джонс опускает взгляд и некоторое время нерешительно мнётся, как вдруг собирается с духом и на одном дыхании произносит: — Прости, я, кажется, забыл её дома! — Кёркланд удивлённо смотрит на то, как боязливо Америка жмурится и складывает ладони перед собой, совершенно не понимая причину столь сильного волнения. «Неужели я настолько злой и вспыльчивый в его глазах? — невольно задаётся он вопросом. — Или… Ему всё ещё неловко за устроенный им ранее погром? Но это ведь такая мелочь…», — как бы там ни было, Англия осторожно кладёт руку на детскую макушку, принимаясь успокаивающе и мягко поглаживать растрепавшиеся за день волосы. — Всё в порядке, тебе не из-за чего так переживать. — Как можно убедительнее вполголоса говорит он. — И знаешь… если тебе от этого станет лучше, то я вполне могу рассказать что-нибудь оттуда по памяти… — Джонс, успевший крепко убедить себя в том, что очередная ошибка точно выведет его дорого «братика» из себя, широко раскрывает глаза и всматривается в чужое совершенно спокойное лицо, не веря своим ушам. В то же время безграничное чувство счастья волной распространяется по его телу, и, поддавшись ему, растроганный Альфред кидается Артуру на шею, с благодарной улыбкой прижимаясь к нему.       Кёркланд приобнимает его в ответ, устраивается поудобнее, тратит несколько секунд на раздумье и тихо, нараспев начинает свой увлекательный рассказ… Царящая в комнате атмосфера уюта и ощущение чужого тепла невольно навевают ему воспоминания о тех временах, когда он сам ещё был точно таким же наивным мальчишкой и кто-то давным-давно позабытый* с нежностью прижимал его к себе, гладя по спине и волосам, рассказывая очередную фантастическую историю или напевая колыбельную… И сколько бы Англия не думал об этом, сколько бы не пытался восстановить в памяти лицо того человека (или, может, олицетворения?), у него извечно получалось ровным счётом ничего. Только неясный, пропитанный неестественно нежным светом силуэт, ласковый женский голос, тёплые руки и отпечатавшиеся где-то на подкорке сознания слова, после переписанные им на материальный носитель — вот всё то, что оставило ему время. Только ощущение чьей-то искренней любви и множество чудесных сказок, которыми он теперь делился с Америкой. Только с ним одним…» — Интересно, сколько ещё это будет преследовать меня?.. — обречённо шепчет Англия, когда шестикратный бой часов заставляет его выйти из состояния полусна. В доме (следовательно, и за окном) уже значительно светлее — занимается рассвет. По-юношески невинный, цветом спелого персика, он очаровывает всех своей красотой, вселяя в сердца какую-то необъяснимую веру… Люди любуются им, люди восхищаются им, посвящают ему стихотворения и песни и совершенно не понимают, что… слепо восхваляют хладнокровного, бездушного убийцу. А ведь Кёркланд и сам не так давно был в их числе… Однако множество бессонных ночей и наблюдений за рассветом помогают ему осознать сущность извечно сопровождающего его алого цвета: кровь. Густая, горячая кровь. Из утра в утро на глазах естества безнаказанно совершалось кровавое, жестокое убийство, которое никто и никогда не воспринимал всерьёз. Убийство не только и не столько двуликой ночи, сколько девственной простоты и немой искренности мироздания. И глупых надежд на то, что с новым днём что-то изменится…       Между тем, пока за окном неспеша разгорается противоречивый рассвет, в камине зажжённый Артуром огонь смиренно тлеет, будучи не способным помочь себе. Сердце Кёркланда против воли сжимается от его «умирающего» вида, словно он неумолимо терял в лице пламени своего — единственного! — близкого друга. Это мучительное чувство утраты, эта глупая (по его мнению) жажда хоть чьего-то (пускай и мнимого) участия, хоть чьего-то тепла заставляет Англию подняться с насиженного места и, расшевелив кочергой угли, закинуть в камин остатки дров. Ослабевший огонь принимает их неохотно, но постепенно всё же разгорается с прежней силой. Артур немного расслабляется, но это ложное ощущение покоя быстро проходит, стоит ему взглянуть на вновь оставленный на кресле портрет…       «А ведь я так и не рассмотрел его как следует, — вдруг замечает он. — Непонятно зачем таскал с собой, прижимал к груди, но так и не нашёл смелости хотя бы раз посмотреть ему в глаза…». Обозвав себя «слабаком» и «трусом», Кёркланд, несмотря на, казалось бы, уже бесповоротно принятое решение, всё же колеблется, прежде чем дотянуться до кресла и взять миниатюру в руки… Он помнит, слишком хорошо помнит, как украдкой день изо дня делал быстрые наброски в те редкие минуты, когда пятилетний — по человеческим меркам — Джонс не искал приключений себе на голову, а спокойно сидел на месте, занимаясь чем-то куда более мирным и тихим, нежели вращение здоровенных буйлов в воздухе… Он так же слишком хорошо помнит, как позже, всё так же украдкой, ночь из ночи пытался написать по этим неумелым наброскам что-то действительно стоящее. Как ему снова и снова не нравился полученный результат. И как он был рад, когда в конечном счёте всё же смог добиться желаемого…       Всё это вихрем проносится у него в голове за невыносимо долгую долю секунды, и вот Англия наконец-то переворачивает несчастную картину изображением к себе. Взгляд маленького голубоглазого ангела устремляется ему прямо в душу, вызывая желание сжаться в комок. Алые отблески огня придают картине ещё больше болезненного очарования, создавая иллюзию того, что она заляпана кровью… Воспоминания вмиг набрасываются на Артура с новой силой, перемешиваясь между собой в гремучую смесь из детского смеха, оглушающего ливня, тёплых объятий, горы мёртвых тел, лучезарной улыбки… Он сжимает портрет чуть крепче, стискивая зубы. Картины прошлого продолжают с бешеной скоростью крутиться в его голове, а затем — внезапно и стремительно гаснут, оставляя после себя лишь звенящую пустоту.       «Он такой же неоднозначный рассвет… — неожиданно в полубреду замечает дня себя Кёркланд. — На вид — лживо безобиден и чист… на деле же…»       «Нет!» — восклицает что-то внутри, и этот крик срабатывает, точно смачная пощёчина. Англия осознаёт, что с досады надумал лишнего. Что с досады посмел обвинить Альфреда в том, в чём он просто не мог быть виновным. Хотя бы потому, что ни у кого из них не было выбора. Хотя бы потому, что он сам его воспитал. Хотя бы потому, что… он сам, без чьей-либо помощи, до последнего слепо убеждал себя в том, что нечто подобное просто не может случится с ними. С кем угодно… с кем угодно, но только не с ними. Ведь они оба так дорожили той хрупкой связью, что волей судьбы установилась между ними! Ведь ближе и роднее друг друга у них никогда и никого не было… Не было, нет и не будет — разбитое сердце можно склеить заново, однако трещины никуда не исчезнут, снова и снова напоминая о неполноценности и горьком опыте. «Кто сгорел, того не подожжёшь» — треклятая аксиома… Напоминание очевидных истин своим обречённым звучанием почему-то внезапно успокаивает… — Интересно, а простил ли он меня за это?.. — Нездоровая улыбка запоздалым цветком мёртвой осени расцветает на губах Кёркланда. Он осторожно, с нежностью проводит большим пальцем по изображению. — Мой маленький ангел… Всё это несчастное время он был для меня тем самым желанным лучом света в кромешной тьме. Моим личным Солнцем, способным отогреть меня, придать мне сил двигаться дальше даже после самых серьёзных передряг… В любой момент, как только мне становилось невыносимо находиться здесь, в Старом Свете, я мог сбежать к нему и ощутить нужное мне спокойствие и тепло… Только рядом с ним я мог почувствовать себя по-настоящему дома. Только рядом с ним можно было на время забыть обо всех проблемах и просто… радоваться жизни? Да, он действительно делал меня счастливым. И как знать… Быть может, если бы не его забота и милый голос, я бы уже давно упал, обессилев и сбившись с пути… «— Скорее, скорее! — подгоняет Англию Джонс, сильнее дёргая его за рукав. Артур еле поспевает за ним, не понимая, куда и зачем его тащат, и отчего мальчишка так взволнован. Между тем, они отходят всё дальше и дальше от дома, несмотря на то, что одиннадцать вечера — время отнюдь не для прогулок. В какой-то момент терпение у Кёркланда кончается, однако прежде, чем он успевает остановится и потребовать объяснений, Америка сам замирает на месте, тыча пальцем в тёмное небо: — Успели! — Успели куда?.. — только и успевает выговорить Англия перед тем, как осознание заставляет его замолчать и как можно скорее перевести взгляд с Альфреда на тёмный небосвод, с которого уже, одна за другой, начинают сыпаться небольшие сверкающие огни… — Я хотел, чтобы мы посмотрели на них вместе, — завороженно шепчет Джонс. Артур украдкой смотрит на него, замечает отражение сияющих звёзд в его широко распахнутых глазах и чувствует, как его растроганно-встревоженное сердце ускоряет свой ритм. — Ну же, — Америка ловит на себе чужой взгляд и смотрит в ответ с лёгким укором, — скорее, загадывай желание, пока есть время! — подсказывает он и, отвернувшись, несколько секунд задумчиво смотрит вверх, после с хитрой улыбкой зажмуривая глаза и тихонько чему-то посмеиваясь. Глядя на него, Кёркланд тоже улыбается и, хоть и не верит, вновь обращается к звездопаду, прикрывая глаза и всерьёз предаваясь раздумью…» — …В такие моменты я думал лишь о том, как сильно мне хочется видеть его счастливую улыбку вечно… Теперь уже и не сосчитать, сколько раз мы с ним вместе смотрели на звездопад и сколько раз я загадывал его не потерять… И ведь никогда, никогда не верил в это чудесно-безвозмездное исполнение желаний, но в те минуты… почему-то вдруг так сильно хотелось верить… Неужели только потому, что звёзды светили так ярко и падали так мирно… как будто только для нас? Как будто только для меня… Но, чёрт, как это глупо! Привязываться к кому-то так крепко, заранее зная, что это не будет длиться вечно. Отдавать кому-то без остатка всё сердце, заранее зная, что его могут разбить… Глупо, просто неописуемо глупо! Но почему… почему тогда я постоянно вёл себя так нелепо? Почему так долго не хотел признавать очевидного? Почему так упрямо бегал по стёклам, не желая замечать этого? И самое главное… Почему сейчас, несмотря на все мои попытки забыть, я не могу отпустить его? Почему позволяю разрушающим воспоминаниям снова и снова брать надо мной вверх?..       Англия на время замолкает, вслушиваясь в треск огня, как в шёпот верного друга, словно бы тот взаправду мог дать ответы на мучавшие его вопросы. Как вдруг разгадка, выстраданная ни одной сотней бессонных ночей, сама является ему…       «Чем сильнее стараешься забыть, тем больше думаешь». Очевидность и простота поражают, заставляя вздрогнуть. — Точно… Всё это несчастное время единственной причиной моих страданий была моя же глупость. Я спрятал всё, что так или иначе было связано с ним, в комнате, где он некогда жил и накрепко запер её, отдав ключ дворецкому, чтобы не было соблазна зайти… Но вместе с тем оставил этот портрет — самый ценный, самый значимый для меня из всех — при себе. Лишь перевернул его, да и только… И всё потому, что, несмотря на усиленные попытки забыть его, я… в глубине души не хотел расставаться с тем слабым и болезненным, но всё-таки теплом, что дарили мне воспоминания о нём. О нашем с ним счастливым прошлом, которое не повторится. Но теперь... я больше так не могу…       Артур переводит взгляд на пламя, чувствуя смутное, поднимающее откуда-то из глубины желание. Невозмутимый огонь будто соглашается с ним, и он осторожно и медленно, точно приговорённый к смертной казни, поднимается с пола, сжимая полотно ещё крепче и не отрывая глаз от камина. — Цепляясь за его угасающий образ, я просто мучаю себя. С этим нужно что-то делать… Раз и навсегда, здесь и сейчас…       Беспорядочный стук сердца оглушает, но Кёркланд не обращает на него внимания. Нервы натягиваются подобно скрипичным струнам, глаза нездорово блестят и против воли слезятся. Его лихорадит, но Англия лишь утирает ненавистную влагу, собирает остатки воли в кулак, заносит руку и…       Портретная миниатюра — так долго создававшаяся и так бережно хранимая им — стремительно исчезает в огне. Артуру хочется отвернуться, но он заставляет себя смотреть. Артуру хочется смеяться и плакать в голос, но он заставляет себя оставаться спокойным и как можно более твёрдо, словно желая бесповоротно убедить себя в этом, произносит: — Теперь он больше не мой. Но отныне меня это не волнует.