fair trade

Чжун Ли разбирается в естественных науках и физиологии. Ему известно строение смертного тела послойно – кожа, подкожная жировая клетчатка, мышцы, кости, органы и железы, вены и артерии. Он столько раз смотрел в лицо собственной смерти и видел, как разрубались его же конечности надвое, наблюдал их последовательную сегментацию, чувствовал, что они больше не подчиняются его контролю, и всё же… То, что он ощущает сейчас, ему незнакомо. Пустота в груди, но не в какой-то конкретной её области, глубоко под защитой прочной грудной клетки. Его руки всё ещё такие же, какими были во времена его вознесения, – цепи из кор ляписа и ихора тянутся от запястий до плеч, спускаясь дальше на спину. Они не потеряли своего сияния, и его кожа не стала чистой и бледной как у людей, принадлежащих к его народу. Он всё ещё был сделан из камня и украденного времени, которое выветривалось сквозь его сжатые в кулак пальцы каждый день всё сильнее, подобно тому, как погода подчинялась заповедям великой Гуй Чжун, и отсутствие Гнозиса в его груди ничего не смогло изменить. (Он – машина. Он был создан для того, чтобы помнить, изучать, сражаться, защищать, лелеять, обожать—) Необозримая взглядом пропасть его утраты невыносимо болит. За всё время его хождения по земле было всего несколько случаев, когда ему хотелось нарушить свой собственный контракт (точнее, последний из них, свою последнюю клятву, его наследие), но инстинктивная потребность вернуть Гнозис на его законное место упорно продолжала с каждой секундой расти. Не будет преувеличением сказать, что Чжун Ли в буквальном смысле чувствует себя на грани коллапса – подобно умирающей звезде. Он пуст и чувствует острую нужду заполнить пробел, чтобы восполнить внезапную, такую пугающую открытость того места, где раньше находилось его Сердце бога. (Впрочем, ничто другое и не подошло бы. Ничто, связанное с Адептальной энергией, – даже Печати Согласия, созданные им самим, – или сделанное руками смертных – артефакты, которые он покупал на деньги Чайльда, – не подошло бы для того, чтобы стать заменой священной энергии и успокоить то, что заставляло Чжун Ли чувствовать себя так ужасно неправильно). Он может справиться с пустотой. Стал способен на это с тех пор, как Гуй Чжун и Осиал оставили его одного присматривать за Ли Юэ. Но вместо этого он борется с одиночеством. Гремучая смесь из боли различного происхождения – его испытание. Потеря Гнозиса принесла за собой её на физическом уровне, а вместе с ней пришло и ощущение незримой руки, тянущей вниз, в самую глубину неизвестного ни человеку, ни богу океана – до тех пор, пока до ушей не перестанет доноситься звук, а глаза не заволочет чернильной синевой. До тех пор, пока вокруг не воцарится абсолютное ничего. Чжун Ли не умирает, но это чувство настолько похоже на это физиологическое состояние организма, что с каждой секундой ему становится всё сложнее бороться с накатывающей паранойей, даже если он и пытается тщательно игнорировать её. Подобно божественному наказанию самой Селестии – подходящее его преступлению страдание, потеря, необходимая для того, чтобы положить конец всем остальным, разрушение того, что он не смог сохранить, – Чжун Ли вынужден нести двойное бремя. Его сердце разбито, в этом нет сомнений, но его всё ещё просто необходимо заново собрать – кусочек за кусочком. Если бы он только мог вырвать его из своей собственной груди – такое золотое и трепещущее, будто бы запертая в клетке птица, когда пытается выскользнуть из его пальцев, – он бы обязательно сделал это. Он бы вскрыл свою грудную клетку кость за костью, до тех пор, пока не смог бы полностью распотрошить её и тем самым покончить с этим фарсом чувств. Он не должен так страдать из-за заранее запланированного обмана. Нет ни одной причины, почему он должен зацикливаться на том, как выражение лица Чайльда сменилось с очаровательного и открытого на непроницаемую ледяную маску – холодную настолько, насколько температура не падала даже в самую суровую зиму в Ли Юэ. Чжун Ли должен быть больше сосредоточен на оплакивании утраты своей божественности… И всё же. Как он мог научиться справляться с таким явлением, как потеря чего-либо, когда он так редко общался со смертными? Он вырос в своеобразной изоляции, оттачивая свои навыки до идеала без боли в сердце, потому что у него никогда не было даже прецедента общения. А теперь он страдает из-за того, что жизнь решила оставить его один на один с его предпоследней смертью. Он больше не Рекс Ляпис. Не Моракс, чей образ был вплавлен в века. Теперь он просто Чжун Ли. Чжун Ли, в груди которого зияет кратер, образовавшийся из-за взрыва жадности и цепкой хватки. Чжун Ли, который всегда в нескольких секундах от того, чтобы стать сверхновой, чтобы распасться, как карточный домик, который размыкает губы только для того, чтобы закричать – ибо что ещё он может сделать? Что у него осталось? Уж точно не рёв земли в ответ на его приказ. Чжун Ли, который думал, что принимает правильное решение, до тех пор, пока не понял, что каким-то непостижимым для самого себя образом вдруг начал ценить дружбу и заботу Чайльда больше, чем свою собственную божественность. Пока не понял, что любит его. (В последний раз он использовал это слово целую тысячу лет назад, чтобы обозначить чувства, испытываемые им в момент, когда он отправлял Гуй Чжун в её последнее странствие, пачкая пылью рукава. Сейчас же использовать его снова кажется чем-то до безумного странным. Чжун Ли боится, что лжёт только самому себе). Потому что незримое эхо недавно минувших дней всё ещё упорно продолжает преследовать его даже здесь, глубоко под шелухой самозащиты. Потому что в ушах всё ещё продолжает звенеть «сяньшэн» и каденция смеха Чайльда. Чжун Ли позволили увидеть только одну сторону – точно так же, как он сам позволил Тарталье узнать только одну свою личность. Поэтому сейчас они оба оплакивают своих незавершённых персонажей, людей, которые были вылеплены их руками в подобие истинного человека, будто бы неказистый глиняный горшок. Которые были такими до тех пор, пока им не поверили, не приняли, не полюбили – Чжун Ли ведь действительно полюбил его. Всё ещё любит. И изо всех сил пытается жить без него. Ведь Тарталья тоже оказался хорошим актёром. Чёрт возьми, как же искусно ему удалось обернуть струны внутри сердца Чжун Ли вокруг своего пальца, при этом не будучи ни на йоту мудрее. Чжун Ли знал, что его ждёт после того, как вскроется его предательство; жестокость Чайльда оказалась безумной в своей простоте – теперь он просто мог дёргать за нити, ведущие к сердцу Архонта, заставляя их напрягаться до тех пор, пока они не рвались – как расходится шов на свежей ране, если её потревожить. И всё же, каким же бессердечным, жутким и уязвлённым он должен быть, чтобы разлучить их друг с другом именно подобным образом. Чжун Ли смотрит на свои руки, на слишком тёплый цвет своей кожи. Ему бы ни за что не позволили бы удержать Тарталью рядом с собой. Усмирять боль в груди, падать вместе, как это было когда-то с телом, обряженным в очарование, как в тончайшее бельё, и казаться смертным (хрупким) – всё это было роскошью, которой он больше не мог предаваться. Как поиск подлинного османтусового вина. Невыполнимо. (Или невероятно дорого. Чжун Ли ведь всё ещё живет за счёт Сян Лин, не имея и гроша в кармане). Золотистые схемы чистейшей элементальной энергии мерцают, как огни Фонтейна. Чжун Ли снова натягивает перчатки и расправляет рукава. Он разбирается в физиологии, психологии и теории ещё тысячи других наук, но вот сердце для него всё ещё остаётся чем-то недосягаемым. Точно так же, как ему не удалось узнать Чайльда таким, какой он есть во всех своих масках. Потому что если бы он сделал это, то не допустил бы такой фатальной ошибки. – Чего стоит Сердце бога? Я думал, Рекс Ляпис верит в честные контракты? – однажды спросил его Итэр. – Ничего. – Чжун Ли хорошо помнит свой ответ. – Тем не менее, пожалуйста, ознакомься с условиями своих перемещений по Ли Юэ. На тот момент он ещё совсем не верил в то, что говорил. Чего стоит божественность? Благословения небес? Но если его спросить об этом сейчас, он знает, что нужно отвечать. Стоимость Гнозиса – любовь. Голодное, жадное чувство, которое способно выселить все разумные мысли на задворки сознания и заменить их на неуклюжесть и мягкость. Причина его безумия, дрожь его пальцев, когда ему приходилось перевязывать раны Чайльда, то, почему он смеялся и улыбался; почему чувствовал столько всего сразу, что казалось, будто бы тело вот-вот не выдержит и взорвётся изнутри. Всё это – любовь, и так было всегда. Безответно. Лишне. Обманчиво. Чжун Ли влюбился в меньше, чем в половину человека, и не смел осознать этого, пока они оба не проиграли в этой заранее обречённой игре. И теперь, сидя в одиночестве в своей комнате, затянутый в одежду от запястий до шеи, Чжун Ли должен попытаться жить с этим.