Видение

Болконскому снился пожар. Огонь пожирал его руки, тщетно пытавшиеся отыскать что-то в пламени, кусал ноги, ошпаривал лицо; он бесновался вокруг — не просто случайно вспыхнувший столб, но огромный костер, в котором, наверное, зараз могли сгореть сотни, тысячи, и он тоже горел. Задыхаясь от жара, пытался откашляться, смутно ощущая, как в другом, настоящем мире тонкая девичья рука поправляла на его лбу смоченное уксусом полотенце. — У него лихорадка, — сказала кому-то далекая, нездешняя, неродная уже Наташа. — Он весь горит. Принесите еще воды. Горит… да, он горит, но ему упорно казалось, что горит он не один, что чей-то силуэт брезжил в этом огне, весь уже в языках пламени, обугленный дочерна, и он вскрикнул, когда узнает этот силуэт. Как же так… как он мог быть там? Как мог он там оказаться? — Помогите… — стонал он, не в силах продолжить — объяснить, что помощь требовалась вовсе не ему, что не для себя он просил. Наташа зачем-то гладила его по руке. Чем это могло помочь ему? Ему нужно было совсем другое, но он не мог высказать, не мог передать. — Он все говорит об огне, — Марья подперла усталую голову, закрыла глаза. — Это просто лихорадка. Сильный жар. Ему чудится, что он горит, — но княжна недоверчиво вздохнула: — Нет, нет… не в этом дело, — она посмотрела в мутное окно, будто могла разглядеть в нем ответ. — Москва горит… Он чувствует, наверное. Не знаю, как, но понимает. Так что мы здесь ничем помочь не можем. Не можем мы… потушить целый город. Наташа упрямо скрестила руки и снова послала за водой — может быть, настоящий пожар она и не могла потушить, но намерена была продолжать свое терпеливое бдение, свое наказание, почти непосильную ношу. Болконского в конце концов начало раздражать прикосновение мокрой ткани к своему телу. Утопить они его что ли решили? Вода нужна была — но не ему, не ему… Кому-то другому, с кем он чувствовал такое необычайное сродство, что мог предвидеть, мог предчувствовать, мог ощущать то же самое. Ему чудилось, что он превращался в пепел, и тогда ему казалось, что уже слишком поздно, но потом возвращался к жизни с новой надеждой на спасение. Но зачем он видел это, если не мог помочь? Что могли значить эти видения? Был ли в них — на самом деле — хоть какой-нибудь смысл, или Наташа была права: лихорадка поразила его мозг, заражение крови от полученной раны распространялось и вызывало бред, самый обычный бред, лишенный всякого смысла?..

---

Дурак, дурак, подумал Пьер, когда столб пламени преградил ему путь. Каков дурак! Сунулся, не подумав, в самое пекло, в буквальном смысле самое пекло. Хотел покрасоваться — доволен? Да нет же, почему покрасоваться, лихорадочно поправился он. Хотел спасти дитя, вытащить из огня, да вот только не смог, и сам теперь погибнет; ничего не вышло у него — ни оборвать славную жизнь Наполеона, ни сохранить другую, слабую, едва теплившуюся, совсем еще невинную. Он чихнул, когда дым прокрался ему в легкие, потом закашлялся в кулак, потом уже кашлял надсадно, согнувшись и мотая головой. Да как же выбраться? А, может быть, и не искать ему больше выхода? Все так нелепо и несуразно сложилось в его жизни, что и не расхлебать. И вот он заперт в горящем доме — Болконский любил находить всюду знаки и соответствия, он наверняка сказал бы, что горящий дом есть отражение его души, символ растраченной на глупости жизни. Даже странно, что тот мог любить такого, как он, — значит, он видел большее? И если он умрет сейчас, это большее никогда уже не сбудется, станет одним лишь разочарованием? И как там Андрей?.. Сражается ли сейчас? Или лежит уже мертвый, с продырявленным сердцем, с размозженной головой? Нет, он знал, что почувствовал бы его смерть, хоть никогда не был склонен к излишнему мистифицированию, но такое… Такое он бы узнал. Узнает ли Болконский, когда он умрет? Почувствует ли? Наверное, опечалится — или, может статься, даже разозлится: скажет — пока я испытываю все эти муки, пока переступаю через себя, он опускает руки? В самом деле, надо бы попытаться не умереть; у Андрея достаточно было разочарований в последние дни и годы, чтобы он, Пьер, добавил новое — разочарование в лучшем друге. Он ринулся туда, где жар был меньше, двигался почти вслепую, чувствуя, как пенится кожа на выставленных вперед ладонях. Какая нелепость! Самого себя завести на верную смерть. Благородные побуждения не могут отменять глупости, решил Пьер, когда понял, что окончательно потерялся, не мог больше найти ни одну дверь, даже ту, через которую вошел минуту назад. Ему казалось, что дом гудел вокруг него, как живой, — того и гляди рухнет. Если бы только он успел спасти ребенка, высунуть его и протянуть в ожидавшие руки, то мог бы умереть со спокойной совестью, как герой. Но вновь Андрей бы сказал ему, что смерти совсем не важно, был ли ты героем за секунду до встречи с ней.

---

— Нет, нет, безнадежно, это безнадежно, — Наташа ломала тонкие руки, в отчаянии швырнула обрывки ткани обратно в воду. — Ничего не помогает. Он умирает, Марья… — Да… — шепнула та почти таинственно и как будто прислушалась. — Он умирает… — она говорила словно бы не о распростертом перед ней брате, а о ком-то другом, далеком и одновременно связанном со всеми ними. — Они умирают. — Они? — переспросила Наташа, и Марья встрепенулась, сонным жестом потерла глаза. — Ты говоришь о раненых? В соседних комнатах?.. — Да, да… — повторила та и снова зачем-то посмотрела в окно. — Да, о них…

---

Пьер уже умирал; он знал об этом так определенно, будто все уже свершилось, и он наблюдал за мечущимся в огне телом уже из иных, высших сфер. И все-таки он умирал, не будучи еще мертвым; он вполне был способен все повернуть вспять. Он осмотрелся: ничего не было видно; пот сползал по лбу, в груди разрывалось; черный дым клубился вокруг, как материализовавшийся вдруг злой рок, признак скорой смерти, поджидавшей его, жадно стремящейся забрать. Пьер ударил обожженным кулаком по этому черному дыму, как по злейшему врагу, он и Наполеона не ударил бы с такой ожесточенной злостью, но дым не рассеялся, только стал плотнее и подобрался ближе, сжимал свои кольца, проник в горло и глаза. Пьер зажмурился и бросился в самую его толщу, туда, где этот дым, казалось, рождался. Не дело умирать так глупо, ему бы еще встретиться с Андреем, разузнать, выспросить, о том, что видел он в оставленной Москве и о чем думал… да и бог с ними, с разговорами — просто бы увидеть, убедиться, что он не лежит с разорванными кишками где-то в поле, всеми оставленный, смертно окоченевший… Окоченевший и сгоревший на одной и той же войне, но разделенные — разве такая у них должна была быть судьба?..

---

Андрея уже несколько долгих минут душил кашель, каждый вздох отзывался болью, смутные обеспокоенные голоса тревожно перекликивались над ним. Наверное, они не понимали, откуда вдруг взялся кашель, ведь он не был ранен в грудь, не был простужен, не был отравлен дымом; он и сам не знал, что заставляло его подскакивать на постели и задыхаться, тянуться ослабевшей ладонью ко рту. Что-то холодное прикоснулось к его шее, прорывая завесу жара, но это не очередная холодная повязка облепила его кожу; что-то другое, зловещее, кольцо смертельного холода; он вдруг понял, что вот-вот уйдет, и уйдет, может быть, не один. Каждую минуту рядом с ним в доме кто-то умирал от ран, он и сам видел раненых, видел умирающих, видел давно умерших и скончавшихся мгновение назад. Но сейчас было совсем другое, совсем другое… Он бессильно откинулся на подушку, не в силах побороть этот холод, под истерические крики Наташи «он умирает, он уже, кажется, мертв!..», во рту у него почему-то вместо вкуса крови появился вкус гари. Он видел надвигавшуюся на него стену огня, а потом из этой стены появились живые, человеческие руки, обгоревшие изрядно, но все еще целые; эти сильные руки были ему определенно знакомы, и они схватились и разомкнули ледяное кольцо вокруг его шеи.

---

Задыхаясь, Пьер шел наугад в клубящемся красном мареве, не уверенный до конца, был ли он в самом деле еще в этом мире, или уже в чистилище, или в самом настоящем огненном аду. Потом вдруг что-то мелькнуло рядом, какая-то зацепка, словно окно в другой мир, и он ринулся туда — в самое настоящее окно, выдавил раму своим могучим телом и рухнул вниз, на камни мостовой; из него выбило дух, но жизнь так и не выбило, она осталась при нем. «Ну уж нет, так и не повидаться… не позволю такого», — запоздало подумал он, встал на четвереньки, потряс головой. Кто-то уже бежал к нему, спрашивал что-то смутное, а оставшийся за его спиной горящий дом скорбно скрежетал, и пепел летел клочьями. Где-то впереди тоже алело зарево; горел весь город, и не он один, должно быть, мог погибнуть в этом пожаре, вот только он не погиб.

---

— Он спит, — сказала Марья. — И жар спал, и, кажется, он вне опасности, — она почему-то все продолжала смотреть в окно, будто ждала кого-то. — Но он все не просыпается… Как думаешь, когда он очнется? — Когда придет время, непременно… непременно. Поверь мне, уже очень скоро. Болконский полулежал на высоких подушках и мрачно смотрел в потолок; сил ни на что другое не хватало, но интерес к жизни возвращался к нему понемногу и бился внутри, доводил до исступления ослабевшее тело. Четыре стены казались ему невыносимыми, но покинуть их было пока невозможно, да еще и отголоски странных снов продолжали преследовать его. Наташа с Марьей рассказали ему, что он все говорил об огне, пока лежал в беспамятстве, и действительно — он отчетливо помнил огненную стену из своего сна, помнил, как задыхался от дыма, но отчего это снилось ему? Почему лежал он, замерзая в снегу, а мерещился ему пожар? Быстрым шагом вошла Наташа, что-то оставила на столе и убежала так же быстро, словно ей совестно было встречаться с ним взглядом. Он помнил ее руки, прикасавшиеся к его лбу, и был благодарен этим рукам; однако же совсем другие руки спасли его — грубые, сильные, пусть даже не материальные. Дверь снова отворилась: на этот раз вошла Марья, и лицо ее лучилось, как у любого гонца приятных вестей: — К нам гость, — только и сказала она, и Андрей увидел его прежде, чем тот в самом деле пошел. А когда вошел, длинно присвистнул. — Да что же это с тобой? — спросил он, хотя ответ, разумеется, уже знал. Пьер только вздохнул в ответ, подошел ближе: руки его были обе забинтованы, а правая лежала на перевези, побагровевшее в рубцах лицо и вовсе не узнать. — Так… по глупости… — неопределённо ответил тот, пожирая глазами фигуру Андрея. — А с тобой-то… с тобой-то что?.. — Осколки в живот, — криво усмехнулся Болконский. — И, поверишь ли, тоже по глупости… мог увернуться, отскочить, но не стал, засмотрелся, дурак… — Никак помереть хотел, потому и не отпрыгнул? — вдруг спросил Пьер очень строго, и вновь Болконскому померещились эти сильные руки, обвившиеся вокруг его шеи и сбросившие оковы. Эти руки теперь были сплошь забинтованы, покрыты ожогами, но все равно оставались узнаваемыми, родными. — Может быть, — не стал он скрывать. — Но теперь больше уж не хочу. Ни за что не хочу. Хотел бы — помер бы здесь; Марья говорит, уж очень близок был… и еще говорила, что я все повторял об огне, — он, конечно, заметил, как Пьер сжал было обожженные пальцы и поморщился. — А ты, кажется, как раз в огне побывал. — Я в Москве остался. Хотел, понимаешь… смешно сейчас думать — хотел убить Наполеона. И вот… вошел в горящий дом, думал ребенка спасти, да только сам еле спасся, вывалился в окно, чуть костей не собрал, благо падать невысоко было. Но тоже думал — помру там, был уверен… Но потом решил, что ты меня не простишь. Что хочу еще раз… еще раз встретить тебя. Именно тебя, понимаешь? Ни о ком другом не думал. Глаза Пьера за перекошенными очками со следами гари на них казались странно влажными; обычно подслеповато сощуренные, были теперь широко распахнуты, будто в изумлении, словно Пьер сам удивлялся переполнявшим его чувствам. — Получается, это ты меня спас. Мне даже казалось — ты смотрел на меня откуда-то, пока я там метался. Пришлось взять себя в руки, ну и… прыгнуть, раз уж выйти обратно никак нельзя было. Он задохнулся и принялся долго пугающе кашлять. Болконский вспомнил, как у него самого недавно сводило горло, протянул сочувствующую руку, и Пьер осторожно ее пожал кончиками израненных пальцев. — Вот, видишь… словно бы на войне побывал. — Ты, может быть, попытался сделать больше, чем иной солдат за всю войну. — Так ничего ведь не вышло, — повторил тот свои сокрушения, но Болконский остановил его движением головы. — Что ж теперь: если армия проигрывает, так, значит, старалась недостаточно? — Армия… сравнил тоже меня с целой армией, — усмехнулся Пьер, но спорить больше не стал. Прищурившись, Болконский пристально рассматривал его откинувшуюся на стуле нескладную широкоплечую фигуру. «Словно наблюдал откуда-то»… Да, пожалуй, горячечный бред его не был таким уж бредом, и все же… Как мог он спасти друга, когда и себя-то спасти не мог? Нет, Пьер ошибался, все обстояло решительно наоборот. Это его неукротимая сила спасла обоих; его любовь к жизни, которой Андрей даже завидовал порой. Никак не наоборот — но разве это объяснишь теперь? Пьер шумно вздохнул, неловко поднялся, спросил: — Так что говорят доктора? Скоро будешь на ногах? — Скоро, скоро, — уверил его Болконский, хотя ни один доктор еще не говорил с ним об этом, да и не требовалось — он и сам знал. — Скоро прогуляемся с тобой, как в старые добрые времена — и поговорим… поговорим… — он и сам не знал пока, о чем собрался говорить, хотя нет — конечно же, знал, но в какие слова облечь это, пока и не догадывался. Говорить ли о руках, что разорвали стянувшуюся петлю на его шею, о чудившемся ли пламени или о том невероятном сродстве, что ощутил он в момент хождения над этой огненной пропастью? Но если нужные слова не придут — может статься, им снова покажется одно и то же видение, одно на двоих.