Что бы путь мне ни пророчил...

      Вот и конец. Война проиграна. Центр разрушен — разобран по кирпичикам. Передвижные излучатели скоро сдуются тоже: подзарядить их можно только в институте у Странника, а этот расчётливый засранец не даст и приблизиться к нему теперь. Папа успел узнать за последние дни кое-что. О чёртовом Страннике. О глупом Умнике и его никчёмных планах. И не только о них… Папа, конечно, до прохвоста-Странника доберётся рано или поздно, до всех доберётся. Пока он жив, он не сдастся — его руки длинные, а влияние так просто не рассеется с потерей центра, но вот сейчас… действовать нужно аккуратно. Так просто ничего не вернуть, ныне с анонимным правительством покончено, и, Папа подозревает, надолго, если не навсегда. Слава Неизвестных Отцов канула в минувшее. Одна ниточка потянула другую и вот уже вместо так долго связываемого свитера власти и влияния у Папы в руках остался запутанный ком пряжи, похожий больше на клубок копошащихся ядовитых змей, каждая из которых хочет урвать кусок от остатков роскоши побольше.       Кстати, о змеях… более приятных. И о свитерах. Папа, отвлёкшись от мыслей, посмотрел на Свёкра, уставившегося своими огромными серыми глазами, похожими на два озерца с тёмными омутами по центрам, в одну точку, нахохлившегося, укутавшегося в собственные руки и свитер, так непохожий на всегдашнее его одеяние — такое же, как у всех Неизвестных Отцов. Немного взъерошенного.       Свёкор пришёл на их вторую, скрываемую ото всех, кроме Отцов, базу, почти сразу. Тесть под шумок срулил куда-то — пока было неясно, куда. Связи с ним не было, и Папа его даже понимал. Но это не значило, конечно, что простил. Деверь, которому от Папы ждать кары было не за что, тоже почему-то не торопился приезжать или звонить. Шурин… Да к чёрту его. Отыщется. Все найдутся. А вот Свёкра даже искать не пришлось, явился сам.       Собрание. Неизвестные Отцы: наличествуют в количестве двух штук. Дети: отсутствуют полностью, как класс. Большинство теперь мертвы. Впрочем, тут им и делать нечего.       — Ну, и что, — подал вдруг Свёкор голос, тихий и напряжённый. Он вглядывался всё так же куда-то в стену. — Ты меня не простишь? За войну. За центр?       Папа вздохнул и перевёл взгляд на сводчатый потолок, откинувшись в кресле. Вокруг стояла стеклянная тишина, ну да, никого на много километров вокруг. И только Свёкор рядом, натянутый как струнка весь, пришедший повиниться. Он куда мудрее, чем все эти департаментские гады. Знает же, что рано или поздно, Папа доберётся до всех. Понимает, что так у него хоть какой-то шанс есть. Вот только… Если бы он только знал, этот маленький умный и хваткий Свёкор, насколько его шанс больше чем у остальных. Это не шанс даже. Это неотвратимый факт. Если бы, несколько лет назад тайком сажая своё небольшое деревце из лести, флирта, восхищения на благосклонности Папы, и поливая затем регулярно, он знал, как глубоко могут добраться его корни… Теперь эти корни могут причинять боль. Они могут сносить дома и разрушать скалы. Они могут всё.       — У меня есть бункер, — не мудрствуя, откликнулся Папа. У него было время поразмыслить.       — Что? — Свёкор, очевидно ничего не понимающий, перевёл на него взгляд.       — Бункер. Там мы сможем спокойно посидеть, поговорить о будущем, да хоть… попариться в баньке.       — Где? — переспросил Свёкор ещё более оторопело. Услышанное было явно не тем, чего он ждал.       — В баньке, — Папа, лукаво сощурившись, сделал вид, что не понял, что Свёкор имеет в виду. — Там парятся. А ты не парься. Всё кончено. Давай забудем — что было, то было, того не вернёшь. Надо жить настоящим, — тут он, конечно, покривил душой. Никому больше он не спустит, ни ошибок, ни измены, однако продолжал высказываться, тихо и вкрадчиво. — Поговорим лучше о моём бункере. Мы там можем спокойнёхонько пожить, пересидеть — ты и я. Там рядом море, и никого кругом, разрушенный город, на наш век хватит времени — никто не и сунет нос туда отстраиваться, в радиацию, да и спрятано место хорошо, а нам не страшно, всё защищено. Безопасно, тепло, куча запасов на первое время. А так… Мы не зря были анонимны всё это время, знаешь ли, у меня всё ещё куча денег и бизнесов, помимо политических. Рудники, лесозаготовки… У меня и у тебя будет всё, что мы захотим. Отменная баня, много комнат — обживёмся. Автопарк перевезём постепенно. Если ты хочешь, конечно. Жить со мной, — на этом вся его неколебимая уверенность куда-то улетучилась, как по щелчку пальцев, и он сам почувствовал себя на миг каким-то лохом, ожидая ответа Свёкра.       Тот не издавал ни звука, выслушивая его, не мигал даже. А дослушав, сидел всё так же тихо некоторое время.       — Я согласен, конечно. Вот только… Что всё это значит, Папа?       — Я не Папа больше, — досадливо отозвался Папа. Он, конечно, и не ждал, что Свёкор вот так всё сразу поймёт, и сам сиганёт в его объятия, но всё-таки… — Не делай вид, что не знаешь, как меня зовут, Фэл.       Свёкор сглотнул. Он не должен был знать, но, конечно же, знал.       — Что это означает, Нову? Зачем я тебе там? Так, от скуки спасение? Так, вроде бы, я чуть ли не больше всех провинился. Это потому что альтернативы нет?       — Нет, — твёрдо ответил Папа. — Не потому. Так, слушай. Провинился или нет, сказал же тебе, забудь об этом. Не говори и не думай даже. И нет, не только от скуки. Ты же… Я же знаю, что нравлюсь тебе. И знаю… что я к тебе питаю слабость, — он вздохнул, слова сорвались с языка так легко, будто только и поджидали возможности. — Пока мы были Отцами, нам нельзя было… Ты знаешь. Небезопасно это — привязанности все эти, присущие даже облучённым массам. Не стоит давать никому способов надавить, сам понимаешь. Но мы даже не облучённые, Фэл. Чувства так просто не затолкаешь подальше, с собственных глаз долой. А вот поступки — действия можно приберечь. Хоть до конца жизни можно укрыть. Это легко, если есть для чего. Мне важнее всего была власть. Так я думал. Власть и влияние. Деньги… Тоже. Сам бы я не отступился. Сорвался бы однажды, это, может, да, не выдержал, сделал шаг, если ты бы не сделал. А ты… Ты же делал. Я сомневался ещё, выгоды ли ради — ты мог бы, — он хмыкнул. — Но, я, массаракш, знаю людей. Я бы в два счёта раскусил, а ведь всё равно сомневался. Тебя так просто не раскусишь — с виду крошечный, а попробуешь зубы почесать об тебя, так отравишься или сломаешь их нафиг. То-то у меня зубы вечно болят, — он уже не совсем понимал, что именно несёт, хотя словесный неконтролируемый поток никогда не был присущ Папе. Он любил изъясняться ёмко, но туманно, метафорически, всегда многосмысленно. Сейчас вот решил в кои-то веки прямо и честно сказать на нервах натянутых, а получилась какая-то чушь, по большей части. Но чушь честная. Всё так и было.       Он думал тогда, что никогда не сможет Свёкру доверять. И сейчас вряд ли сумеет поверить до конца, даже если тот скажет, что будет верен ему, или что любит, что всегда будет на его стороне. Но смолчать просто не мог. Больше нет.       — Я… А ты… Ты точно меня не убьёшь? — как-то кротко спросил Свёкор.       Папа даже опешил от того, как это было не в тему.       — Ни за что. Даже если ты не согласишься. Как можно? Ты — моё сокровище, — несмотря на слабую обиду, затаившуюся в груди, он всё же решил быть правдив.       — Я согласен, — повторился Свёкор. — Конечно, — глаза его показались влажными. — Вот только… Но что именно ты мне предлагаешь? Я же должен знать.       — Что пожелаешь, Фэл, — устало ответил Папа. — Быть моим любовником. Или другом. Или соратником. Или просто соседом… Что захочешь.       Теперь Свёкор выглядел так, будто его по голове чем-то огрели. Он, возможно, и подозревал, что Папа его простит, если он вернётся, но всё равно шёл сюда, как на заклание. А Папа просто устал. Устал от проклято-фальшивой жизни и от вранья, и от работы, и от ответственности, на деле. Не такой уж сладкой и приятной оказалась эта всеобъемлющая безмерная власть. Необходимой как воздух она ему была, вот только воздух был такой же загаженный и ядовитый, как и вся атмосфера их мира после войны. Ничем не отличался.       — Ну? Что скажешь?       — Я… — Свёкор осёкся. — Я уже сказал, что согласен. Два раза. Я просто…       Он внезапно всхлипнул.       Папа тут же со скрипом неловко подъехал на кресле к нему, и, ни думая ни о чём, притянул к себе, вдыхая запах тёмных мягких волос, сегодня неуложенных, видно, только помытых и причёсанных. Свёкор не плакал, он попросту замер в его объятиях. Это было так необычно, сюрреалистично почти, и так славно, что у самого Папы в горле стало больно.       — Ну, чего ты?       — Я сам не знаю, — Свёкор говорил глухо, ткнувшись ему в грудь. — Наверное, просто устал. Или перенервничал. Я пришёл, я бы, знаешь, не смог без тебя всё равно. Я промахнулся, сам знаю, но…       — Ну всё, всё, — Папа погладил его по голове. Не говори так никогда. Я тебе скажу сейчас две вещи. Первое: я тебя люблю. И буду любить, пока мы живы. Второе: я очень счастлив. Даже не думал, что так будет, никогда не думал. Я и сам, оказывается, так устал…       — И я тебя люблю, — Свёкор поднял на него взгляд и улыбнулся. Не своей обычной змеистой ухмылкой, которая, впрочем, была одной из чёрточек, что вынудили Папу полюбить его, а совершенно новой. Ему очень шло. И Папа поверил.       — Ну, что… — усмехнулся он, — полетели, тогда, попаримся? Отжаришь, меня… веником… — шутка была чудовищно сальной и абсолютно не в духе Папы, зато он сам неожиданно был очень даже в духе. Они оба нервно рассмеялись, и Свёкор кивнул, а Папа взял его за руку. И поцеловал.       Во дворе их дожидался заправленный под завязку вертолёт, а где-то глубоко-глубоко под землёй, у синего моря —  длинная жизнь, несомненно, счастливая.