tu es partout

трибуны взрываются аплодисментами и криками. шум оглушает, и уже плевать, рады они его победе или готовы разорвать за убийство их любимчика. вспышки, цветы, камеры и труп напротив. с ногтей медленно стекают алые капли, разбиваясь о каменный пол. привычная среда обитания, до одури скучная, засевшая рыбьей костью в десне. мерзко. коридоры двухсотого пусты. двенадцать шагов по красному мягкому ковру, впитавшему кровь каждого, с кем ему приходилось драться на небесной, и он сможет расслабиться. первый шаг даётся с трудом. там никто не ждёт. маленького мальчика, обдирающего коленки в погоне за облезлой кошкой, тоже никто не ждал. хисока морщится, будто получил ножевое. от таких мыслей его тошнит. у него нет права жалеть себя. остальные одиннадцать преодолеваются легко привычной пружинящей походкой. рука замирает над ручкой. опасность. он втягивает носом воздух, будто желая распробовать чужую ауру, разложить на оттенки и разгадать каждый. сегодня она спокойная, не разрывает привычно лёгкие лезвиями, но наполняет до краёв смертельным теплом, перекрывая дыхание. странно. хисока через силу делает вдох и входит. холодный ветер ударяет по лицу наотмашь. свет погашен, но телевизор работал несколько секунд назад. — хороший бой. мне понравилось. иллуми сидит в кресле спиной к нему. чёрные волосы отливают шёлком и движутся, будто змеи, когда он поворачивает голову. — у тебя разве нет заказов? — хисока не шевелится, вдыхая прохладу и съедая глазами фарфор в обрамлении агатовых прядей. он хотел спросить совсем не это. — закончил раньше, чем планировал. решил заехать, мне было по пути. хисока знает, что ему было совершенно не по пути. они молчат, пока ветер носится по комнате, раздувая парусами тяжёлые шторы, уничтожая так чисто ненавидимые иллуми остатки дневных жары и зноя. почему он пришёл? слова застревают в горле, и хисока бросает попытки, уходя в ванную. ему в спину копьём вдруг вонзается тихое «я буду ждать тебя здесь» и прошивает сердце насквозь. несмотря на это, он искренне удивлён, когда видит иллуми на том же месте. вода с волос капает на пол, выбивая жалобную дробь. окна уже закрыты. с тихим шелестом иллуми поднимается и одним взглядом тянет за собой в спальню. он чувствует, что сегодня с хисокой что-то не так, поэтому молча протирает чужие волосы полотенцем, мимолётное множество раз целуя веснушчатые плечи бледными губами. и поэтому боится лишний раз ранить холодом рук, накрывая одеялом продрогшее тело. хисока просыпается на закате. его голова лежит поверх пледа на чужих коленях. ржавое солнце теряется в выцветающих волосах, превращая их в костёр. иллуми по привычке перебирает пряди, не боясь обжечься. иногда ему кажется, что вся его жизнь шла именно к этому моменту. дерево, которое бережно со всей возможной жестокостью растили, чтобы превратить в уголь для хисокиного пламени. он улыбается. такая цель куда приятнее, чем вереницы бессмысленных убийств. — спасибо, что остался, — вдруг выдыхает хисока, медово-молочными радужками заглядывая в непроглядную тьму, с удивлением смотрящую на него поверх книжных страниц. иллуми моргает. — хочешь кофе? — хисока смеётся. кофе у иллуми всегда отвратный, но предложение ему нравится. — да, но только я сам сварю, — он ловит насмешливыми глазами прозрачный румянец на бледных щеках и заправляет прядь волос иллуми за ухо, оставляя хрустальный поцелуй на кончике носа. может, ему только кажется, но нежности в иллуми бескрайнее небо, с кощейской скрупулезностью собиравшее самые пушистые и самые белые облака много лет, а теперь не знающее, как ими правильно поделиться, и превращающее их в грозовые тяжёлые тучи, готовые испепелить каждого, кто осмелится к ним притронуться. хисока насыпает молотый, думая, что сейчас ему достаются уже дожди, а не молнии. в гостиной иллуми проводит личное таинство, перебирая пластинки, которые сам оставил тут ещё полтора месяца назад под предлогом «негде хранить», за сжатыми зубами скрывая отчаянное «послушай-послушай-послушай». виниловая эдит пиаф ложится на ось, вплетаясь мягкой мелодией в абрикосовое солнце, льющееся по комнате. иллуми смотрит за хисокой, с прикрытыми глазами размешивающим сахар в чашке и покачивающим бедрами в такт знакомой мелодии. он разворачивается к золдику с широкой улыбкой и бархатным «tu es ma joie et mon soleil, ma nuit, mes jours, mes aubes claires». у иллуми горит сердце, в панике заходясь глухим стуком. и хисоке хочется, чтобы эти глаза всегда смотрели так только на него. он берёт высеченные из мрамора запястья в свои тёплые ладони и кружит иллуми по тесной кухне, захлебываясь в эгоистичном желании. живи для меня, дыши для меня, танцуй для меня. только для меня. выбивает нежно азбукой морзе по предплечьям от кончиков пальцев до локтей и обратно. — у тебя такие глаза... — против воли восторженно вырывается из хисоки, пока иллуми пытается безуспешно выровнять дыхание от чувств, горячим шоколадом топящих в непривычном тепле. — какие? — голос брата в голове подсказывает «как у мёртвой рыбы», потом высокое материнское сказанное пятилетнему «если откроешь чуть шире, твои жертвы будут умирать от остановки сердца. и ручки марать не придётся». хисока кладет руки на его щёки. — бездонного космоса карта. вот такие, — улыбается тепло-тепло. иллуми думает, что если сейчас поцелует его, то узнает, каково целоваться с лучом солнца. и не целует. страшно. страшно, потому что ему до смешного дорога собственная ватиканская независимость, окруженная со всех сторон итальянско-хисокиным пожаром, в котором уже погиб его папа римский, оставив вечный конклав беспомощно причитать в сикстинской капелле, изнутри разрушая всё то, что иллуми так бережёт от алых волос и янтарных глаз. пока в иллуми умирает бог, хисока медленно цедит кофе, сидя напротив. — иллуми? — зовёт он тихо, замечая, как сжались пальцы вокруг горячего стекла. — да, хисока? — три слога на выдохе звучат будто впервые, обжигают нёбо и ломают язык, потому что на первый приходится «я», на второй «тебя» и на третий «люблю». хисока знает, что никогда не услышит того же в ответ, но ему и не надо, потому что иллуми доверчиво прижимается к его губам своими, без сожалений принося в жертву собор святого петра, разделяющий всю жизнь его «хочу» и родительское «надо», ставя в безоговорочный приоритет второе. целовать хисоку — до света в лёгких приятно, и он не останавливается, ванильным льдом пальцев вплетаясь в огненные волосы и углём глаз разжигая веснушки на щеках напротив. греться или гореть — иллуми пока не решил, но готов отдать себя на розжиг, стоит ему только намекнуть. целовать иллуми — прятать внутри себя «звёздную ночь» ван гога в день её завершения, чтобы никто никогда не узнал, что она существует, чтобы сохранить первозданный восторг только для себя, не дать осквернить неверным восприятием. и хисока прячет его в своих руках, топит за ослепляющей смолой взгляда всё то космически-неразгаданное, из чего весь иллуми состоит, сшитый тёмной материей вместо ниток. из опрокинутой кружки на пол капает кофе, отпевая умирающий закат, пока иллуми с хисокой горят вспышкой сверхновой, сражаясь за жизнь и за завтра друг с другом.