Там, где росла сакура...

Едва коснувшись тёмного асфальта, последняя снежинка пропала из виду. Снова дул морозный ветер, от которого на уголках тонких губ проступала багровая кровь, и слезились карие глаза. Под ногами всё ещё хрустел снег, покрытый слоем чёрной пыли, без привлекательного молочного оттенка. Хигучи стояла посреди пустой улицы в том самом плаще, что он когда-то небрежно набросил на её плечи. И по её замёрзшему лицу стекали слёзы. Ей было холодно. На месте их последней встречи, где Ичиё влюбилась в него, росла сакура. Она все ещё ненавидела цветы, ведь предпочитала муки врага, который бился в агонии от её пуль. Но бледно-розовые лепестки сакуры в его липких от крови руках были особенными. Он оставлял синяки на её лице взмахом пощечины, а девушка всё равно чувствовала как от него веет одиночеством. Желание помочь и избавить его от грусти усиливалось с любым совместным заданием, где он эгоистично спасал только себя. Каждый год погибала весна, а затем погибала и Хигучи. Деревья догорали мрачными цветами. Где-то на них появились неестественно тёмные, почти серые, листья, которые принимали цвет его глаз. Её боль изнутри ломала тело на части. Собраться воедино было невозможно после режущих сознание слов. Хигучи слышала душераздирающий крик где-то в глубине себя. Она уже однажды касалась его шеи, опускала руки на ключицы, желая оставить лишь последний поцелуй на потрескавшихся губах, чтобы отдать за него свою жизнь. Брюнет лишь грубо отталкивал её, без сожаления бросал на поле боя, надеясь на скорую смерть, и кричал. Холод уже сам выжигал слёзы на болезненно белом лице Ичиё. Она шла по собственным следам, ведущим к сломанному фонарю, по привычке вслух отсчитывая шаги. Брюнет делал так прежде, чем выпустить дьявола из самой тёмной части своей души. Из гнилой души, как он часто повторял. И после на её запястьях снова появлялись темно-красные, порой даже фиолетовые синяки от сильной привязанности и детской влюблённости. Хигучи отчаянно твердила себе, что он не такой грубый и жестокий, что он ласковый. Но и самой в это верить становилось сложно. Порывы ветра доносили из далека тихие шаги, но было абсолютное ощущение, что они рядом. Его силуэт стоял совсем близко, но всё ещё казался далёким и отстранённым даже среди деревьев сакуры. Парень лишь ждал момента, когда Ичиё снова будет тяжело контролировать себя и она отдастся эмоциям. Хигучи нужно было лишь с нежностью посмотреть в его мёртвые глаза, чтобы Акутагава поведал ей о безответной любви. Он не хотел с головой погружаться туда, откуда нельзя найти выход. Он не уподоблялся её слабой натуре. — Акутагава… сэмпай, — сорвалось с губ Ичиё. Она боялась его взгляда, но цвет его глаз ей мерещился везде. Этот страх был намного ужаснее, чем гнев Рюноске. — Я же тебе говорил… Я же сотню раз тебе повторял, чтобы ты ушла из Мафии, чтобы ты с жизнью покончила, да хотя бы с глаз скрылась! — кричал Акутагава, срывая голос и снова выплевывая ужасные цветы. Эти слова ранили Ичиё куда больнее серебряного лезвия. Она могла лишь покорно молчать, ведь он для неё царь и бог. Ей нельзя было ему перечить, она банально не могла себя заставить. Под ночным небом, которое догорало вечерними красками, хладнокровный убийца выглядел совсем иным. Акутагава снова не мог держать пистолет в дрожащих руках. Но даже так обращался с оружием лучше, чем с хрупкой девушкой. Рюноске постоянно пытался что-то сказать, вероятно, в последний раз, но бутоны белой сакуры раскрывались в лёгких, вызывая сильный кашель. Акутагава прикрывал обветренные губы ладонью, а после выплевывал очаровательные цветы, покрытые его кровью. Они рвали лёгкие на части. Ночь длилась бесконечно. И тишина, которую нарушали лишь жалобные всхлипы Ичиё, окутывала всё вокруг себя. Девушка дрожала от холода, но терпела его боль вместе с ним. Она стирала слёзы рукавами плаща, от которого постоянно пахло дымом. Этот запах всегда напоминал о нём и о его всепоглощающей печали. Цветы пронизывали каждый сантиметр лёгких, и Хигучи видела красоту там, где были только убийственные лепестки. Она ненавидела себя за это, но помочь Рюноске не могла. Снег под его ногами начал принимать светло-красный, потом и бордовый цвет. Дыхание сбилось. — Сэмпай… Сакура… Она убьёт вас, пожалуйста… — Ичиё медленно подходила к Акутагаве, задыхаясь от потока горьких слёз. Смотреть на то, как он давился собственными сгустками крови, а после вырывал цветы из мелких трещин на губах, было невозможно. Ей хотелось провести ладонью по его темным волосам, чтобы облегчить страдания. Умереть ради Рюноске Хигучи могла, а для него, подчиняясь приказу, оказалось слишком сложно. Но с пулей в сердце уже всё казалось лёгким. Акутагава никогда не подпускал девушку близко к себе, и жизнь её оценил лишь в несколько шагов. Ичиё боялась своей слабости, а грудь уже пробили пять стальных пуль. Её мёртвое тело лежало на холодном снегу, который моментально впитывал красную жидкость. Корни сакуры стремительно вонзались в бледную кожу, ломали кости, и дерево прорастало сквозь Хигучи, оплетая её худое тело. Мелкие ссадины и изящные красные цветы, напитанные кровью, не спеша раскрывались на её руках и даже рвали узлы вен. Последний вдох ей дался так же тяжело, как осознание, что придётся разлюбить Рюноске. Ей не хотелось умирать у того самого дерева, где она влюбилась. Хоронить надежды было даже сложнее, чем принять свою смерть. Снова пахло сакурой, снова Акутагава безразлично смотрел на неё и снова наступила безысходность.