Грязь

— Как ты на это согласился? У Суны Ринтаро губы всегда были холодные, тонкие и пахли они дешёвыми сигаретами. А иногда бывало персиками. Курил он не часто, только когда нервничал или от скуки. Сакусе Киёми это не нравилось. — Я проиграл тебе, ублюдок, а своё слово я всегда держу. Сакуса презрительно кривит лицо, стреляя чёрными до глубины глазами в нахально усмехающегося друга. Суна провоцирует, он бесит Киёми до тошноты и вынуждает снова пройтись руками по его обнажённым бокам. Его тело красивое: подтянутое и мускулистое, с плавно перекатывающимися мышцами и кожей белее фарфора и снега, окрашивающейся под его прикосновениями в персиковый и бордово-синий. Он не в первый раз касается его — несдержанно, жадно, не боясь микроскопических бактерий и чужого пота, заменяющего ему и духи, и морской дезодорант. Ринтаро был дезинфицирован, он был чистый в каждом кривом узоре ладоней и складочке на теле и пахло от него всегда персиковыми духами с каким-то шоколадным послевкусием. Сакуса обожал целовать его шею, туда, где сладость опаляла его дёсны и заставляла глотать ополаскиватель для рта по бутылки в день. Слишком приторно. И слишком уже желанно. — Мне так нравится смотреть, как ты проигрываешь. Ринтаро усмехается, зарываясь рукой в кучерявые волосы друга и притягивая его к себе ближе, так, что лишь медицинская маска разделяет их губы. Дыхание уже горит, поджигается огоньками с их сердец, будто зажигалкой, когда они встречаются взглядами: у обоих глаза чернеют, а под этой чернотой — желание, похоть, предвкушение. Время может замереть, но их 120 ударов в минуту уже насчитывает 1 726 за четырнадцать минут и двадцать три секунды. Сакуса умел ждать, отсчитывая секунды своих шагов и считая, сколько раз ресницы Суны коснуться его щёк. А Суна так не умел, цепляясь за чужие плечи и высовывая язык, чтобы провести им по мешавшей маске. Сакуса бесится, а Ринтаро лишь оповещает о своей новой победе. Геймер и аферист. — Я больше никогда не буду с тобой спорить! Будет. Потому что это Ринтаро. Сакуса скалится, это видно даже через скрывающую его лицо маску, и его руки сжимаются на теле Ринтаро сильнее, впиваясь пальцами до синеющих ссадин. Это второго только смешит. — Ты уже так говорил в прошлый раз, малыш. — Закрой пасть! Киёми наконец не выдерживает, срывая со своего лица маску и впиваясь в чужие губы жёстким поцелуем. Микробы уже не страшны, а вирусы его не цепляют. Зато цепляют губы Суны Ринтаро. И их благородная красота. Ринтаро только сильнее прижимает его к себе, сталкиваясь с краем стола и нетерпеливо расстёгивая рубашку партнёра. Это того стоило, чтобы поспорить с Сакусой о какой-то ерунде и пожелать заняться сексом прямо в аудитории, на столе, тогда, когда кто-то может случайно зайти... — Если кто-то зайдёт, я придушу тебя на месте, — Сакуса рычит, укладывая Ринтаро голыми лопатками на поверхность стола и спуская его брюки. — Сегодня я сверху, я не лягу на этот ебаный стол. Хотя очередь Ринтаро. — Как скажешь, малыш. Суна только хрипло хихикает, и ахает, когда Сакуса целует в шею и раздвигает его ноги шире, устраиваясь между ними. Его глаза наливаются яростью, губы кривятся, когда он случайно дотрагивается до стола, вместо чистой кожи Ринтаро. Всё вокруг загрязнено до каждого атома, а Суна — чистейшее существо на земле, без пылинки, без единой бактерии на своей коже. Он освещённый и непорочный, да только пахнет от него сигаретами и незнакомыми духами. Грудь щемить начинает нещадно. — Ещё раз меня так назовёшь, — он кусает его в шею, слушая, как тот только посмеивается и ласкает в ответ его крепкую спину. — Убью, обещаю. — Жду не дождусь, малы-ыш. Суна всегда так делает, снова повторяет это день ото дня, наслаждаясь расплывающимся гневом на лице Сакусы и его твёрдыми пальцами, оставляющими на его коже синяки. От них он кончает и содрогается ежедневно, пишет глазами с ними этюды и желает запихнуть себе в глотку по самый локоть и проглотить. Это заводит до чёртиков, ноги дрожат только от одного взгляда в бесконечно глубокие глаза Киёми, а губы сами льнут к его, желая поделиться нахлынувшим жаром. Их любовь заканчивается не на словах или тёплых объятиях, для них любовь — жёсткий секс и парочка банок пива по пятницам. Это уже привычка, и их поцелуи давно острее лезвия и твёрже любой стены. Они всегда голодные, жадные, как стая воронов, и грубые, никогда не знающие ласки, будто клыки дьявола. И это, я вам скажу, им безумно нравится. Сакусу бесит, когда Ринтаро открывает свой рот во время процесса, и уже научился его затыкать, как только тот снова захочет съязвить. Он его и целует, и входит в него резко, беспощадно, выбивая из его груди крик, потонувший в его собственном горле. Мышцы Суны под руками Киёми содрогаются, будто боятся, что их сожгут до белого пепла и ветер унесёт их к свалке или к грязным дорожным шоссе. Тогда он станет грязным, и Сакуса не захочет касаться его вновь. Страх никуда не денется, но глаза Суны — непроглядные, временами холодные и стеклянно-очищенные и отполированные до блеска, манящие этого чистоплюя. Сакуса согласился с ним на грязный секс, на эту пошлость, от которой Ринтаро сходил с ума. Только об этом он никогда не говорил и не скажет, ведь у Киёми аллергия на таких, каким в душе является он сам. Мошенник. Махинатор. Тварь. Суна просто любил его руки и этот обжигающий взгляд, выпаливающий на его коже млечные пути из синего пламени. Второй год они играются в эти игры, и Суна, если честно, уже устал. Но предпочитал молчать, принимая заслуженное наслаждение. Потому что не поймут, не принят его грязную любовь. Но рот ему затыкают снова этими грубыми толчками, заставляя его задыхаться и обливаться потом, расцарапывая мускулистую спину, едва видневшуюся из-под расстёгнутой рубашки. Сакуса зажимает ему рот рукой, кривится от влаги на чужих губах, но просит заткнуться, иначе кто-то обязательно их услышит. Ему мерзко, но от этого ощущения ему хочется только сильнее давить на Ринтаро и мазать губами по оставленным синякам и засосам. Иногда он допускал эту минутную нежность, только чтобы вдохнуть любимый аромат и коснуться тех пятен, что клеймят это тело снова и снова. Сакуса был собственником, и метить то, что принадлежало ему — было его инстинктом. Ринтаро это любил и закатывал глаза в наслаждении, возбуждаясь и от похотливого и злого взгляда и от руки, пропахшей спиртовым антисептиком. Ему было чертовски хорошо под этим человеком, в который раз он убеждается в этом, поддаваясь навстречу и улыбаясь лишь глазами, касаясь кончиком языка его ладони. Сакуса её не отдёргивает и лишь сводит брови и сругивается, пытаясь не глядеть в чужие насмешливые глаза. Сука. Киёми хотел по-настоящему прикончить этого говнюка, но знает, что не сможет. Рука не поднимется. Слишком присосалась эта ведьма к его сердцу и пальцам, так идеально подходившим к его шеи, когда Сакуса душил его, когда гладил сонную артерию, желая прокусить, напиться из неё. Это не грязно, нет. Просто кровь Ринтаро — райский напиток и он только для ангелов, только для богов. Клыки Сакусы чистые, пахнут мятной зубной пастой и антибактериальным ополаскивателем, но не дотягивают до ангельских. Киёми может держаться, пока он знает, что Суна от него не сбежит и будет таким же незапачканным в его руках. Потому что грязным он ему не нужен. Сакуса знает этого человека довольно долго, чтобы понять сразу, что тот над ним вновь издевается, тянет свою проклятую игру, целуя его ладонь изнутри и вылизывая, словно сладкое желе. Хитрая лисица. Киёми наконец отдёргивает руку, быстро вытирая её об одежду и зверски присасываясь к распухшим губам. Целует так, как они оба любят — резко, до боли, пока дыхание не останавливается и лёгкие начинают жечь. Ринтаро любил целоваться до сумасшествия, но заставить Сакусу это сделать — обычно мёртвое дело и приходилось долго вертеться возле него, чтобы получить желаемое. Слишком грязно, да, хах? Боится испачкаться и заразиться. И то, это выходило только тогда, когда Киёми был в ярости, выпуская на чужих губах пар и делясь своей злобой на этот мир. Ринтаро тогда становится тепло, а Сакуса хочет промыть рот, хотя прекрасно знает — там ни запаха, там ни микробов — просто это привычка и доверия у него всё же не было ни к кому. Даже к Суне, к тому, кого он может касаться без одноразовых перчаток и целовать с языком. Сакуса был последней мразью, жестоким и самолюбивым и Ринтаро давно смирился с этим, считая себя точно таким же. Оба стояли друг друга. Только один умеет чувствовать, а другой не имеет души. — Сука. Киёми поднимает его за шею, останавливаясь на мгновение, чтобы посмотреть в смеющиеся глаза и понять, что снова не может его ни ударить, ни кинуть, ни уйти. Он своей улыбкой манит чертовски, так, что Сакуса давит в себе порыв обнять его до хруста позвонков и услышать, как бьётся его сердце в такт его собственного. Но нежность для них — феномен, они её избегают и не придерживаются. Их тактика — словесное насилие и грубые переплетения тел. Ринтаро хочет что-то изменить, но Сакуса — безмолвен и будет продолжать тереть свои ладони в спиртовом растворе. — Придём домой — я возьму тебя в коленно-локтевой, я, блять, устал от твоего выражения лица. Испугался того, что жаждет его сердце. Сакуса смотреть на него будто не может, закрывает глаза, но даже в этой темноте видит узкие глаза с соблазнительным разрезом и глубокие зрачки, которые и смеются, и снова во что-то играют. Чертовка, как же он всё-таки (любит) ненавидит его. Он входит в него размашисто, каждый раз касаясь чувствительного местечка, выбивая из Ринтаро глубокие стоны и надрывистые всхлипы. Он никогда не дотрагивался до его члена — эту фобию он ещё не переборол, и Ринтаро сам с этим справлялся прекрасно. Надрачивая себе в такт быстрых толчков, Суна чувствовал подходящую кульминацию, поджимая колени и сильнее обнимая ногами Киёми. В голове царил туман, а сознание маневрировало на периферии мозга, отказываясь подчиняться. Его тело горело, полыхало, как зарево пожара, ведь даже отведя свой взгляд в сторону для удобства, он чувствовал, как Киёми не выдерживает и вновь смотрит на его тело жадным взглядом. Сколько бы тот не отворачивался, сколько бы не закрывал глаз — всё равно магнитное поле Ринтаро сильнее его собственного осознания. Суна потрясающий, он настолько красивый, что цветы вянут рядом с ним, а модели на глянцевых журналах стыдливо закрывают лица. И Сакуса не смог пройти мимо этого прекрасного парня, чтобы не взглянуть на него снова. Притягивает. Что-то в нём всё же есть от магнита. Они почти доходят до последнего этапа, совершая более резкие и несдержанные действия, пока Сакуса краем уха не слышит, как почти незаметно скрипнула дверь за его спиной. Сердце ухает вниз, бьётся так сильно, что Суна слышит его отдалённое эхо и тоже замирает, только слегка повернув голову на бок, чтобы сбросить с лица свои волосы. Кто-то вошёл в аудиторию. В не закрытую. Там, где они оба были не в лучшем состоянии. Сакуса медленно развернул голову, и глянул из-под плеча на фигуру у двери, сохраняя холодный и убийственный настрой. Ринтаро тоже это заметил, и слегка усмехнулся, руками ползая по груди Сакусы и останавливаясь на его плечах, будто говоря продолжать. Но Сакуса смотрел на парня в дверях, чьё лицо было только слегка подёрнуто удивлением, но не насыщенным, а так, посредственным. Он был высокий, бледный, и, боже мой, обаятельно красивым. Киёми не знал, как на это реагировать и что стоит сделать, но неожиданный гость, оказывается, понял всё без слов, слегка поклонившись и тут же покидая кабинет со словами: — Прошу прощения. Киёми не знал, плакать ему или смеяться, когда в груди всё больше нарастал болезненный ком. Их увидели. Их, блять, увидели! Это означало, что слухи о них поползут по всему универу с невероятной скоростью, в чём Сакуса ни капли не сомневается. Репутация их обоих будет стоять под вопросом, преподаватели, узнав о их деянии, отрекутся от них и отчисление будет лишь делом времени. Именно этого боялся Сакуса больше всего, соглашаясь с этой безумной мыслью друга, и надеясь, что всё же пронесёт. Не пронесло. Теперь их игра кончится плохим финалом. — Испугался? — Ринтаро ни капли не нервничал, будто знал, что всё так и произойдёт. Они подобрали хорошее время: после занятий, только когда начались редкие вечерние пары, а преподаватели уже разошлись либо по домам, либо по кабинетам. Но какой-то студент решил прогуляться и заплутал прямо к ним, при этом так бесстрастно отреагировав. Это катастрофа, а Суна в это время мог ещё улыбаться и заигрывать! — Я предупреждал тебя! — Сакуса шипит, словно змей, до красных пятен сжимая челюсть любовника. — Ты конченный псих! Ты хоть понимаешь, что произошло?! Ринтаро торопливо прикладывает палец к губам Сакусы и издаёт короткое «тш-ш», заставляя прислушаться к нему. — Малыш, сначала дай мне кончить, и тогда поговорим об этом. Сакуса не мог думать уже ни о какой разрядке, но Ринтаро вынудил его закончить начатое, зная, что всё равно ему всё сойдёт с рук. После секса Киёми сразу же схватился за спиртовые салфетки, принимаясь очищать и себя и Суну, хмурясь как никогда сильнее обычного. Его лицо почернело, а губы поджались в тонкую линию до тех пор, пока он не скрыл их за новой маской, которую он хранил в новенькой стерильной упаковке. Ринтаро только наблюдал за его хлопотливой вознёй, развалившись на столе и прикрывшись только рубашкой, подперев голову кулаком. Он ждал, пока Киёми первый задаст свой вопрос, и только сильнее возбуждался от того, что увидел знакомого парня, случайно зашедшего к ним. — Тебе совсем плевать, что с нами теперь будет? — Сакуса злится и его голос становится громче, когда он нависает над парнем, который только этого и ждал. — Нам пиздец. Ринтаро только криво усмехнулся и устало сел на край стола, лениво притягивая за идеально повязанный галстук друга и заглядывая в его яростные глаза. В такие моменты Сакуса обворожителен и Суна хочет прильнуть к его губам и узнать, какие же они после оргазма — со спермой или всё также пахнут мятной жвачкой и сигаретным дымом. — Тебе не стоит париться по этому поводу, — Суна отмахивается и смотрит в упор на безэмоциональное лицо Киёми. — Ты хотя бы знаешь, кто это был? Сакуса не имеет понятия, кто это, да и, кажется, даже никогда не видел его, потому что из класса практически не выходит, только тогда, когда становится многолюдно и душно. Но этот гость был ужасно красивым и, казалось бы, не был болтуном, смотря на тонкие губы, лишённые морщинок улыбки. Сразу понятно, что он вежлив и воспитан, ведь не устроил скандал, не задал лишних вопросов, да и умудрился извиниться и плотно закрыть дверь. И самое главное: не осудил. Сакусе это показалось интересным, после слов Ринтаро его интерес возрос ещё больше. — Это Акааши Кейджи с моего факультета, учится на журналиста, — Суна, видно, знал его довольно хорошо. — Он красавчик и неприступный, как стена, а ещё у него неплохая задница. — И что с этого? Ты уверен, что он будет держать это в секрете? — да, Киёми не верил, но такова его натура. — Он будет, он не из тех, кто болтает по пустому. Я за всё время слышал, как он говорит от силы раза два, это обнадеживает. Только тогда, когда тот стонал. Сакуса вспоминает ледяной взгляд того парня, даже, кажется, цвет его глаз — это оттенки льда и морозов. Лишь мельком на него взглянув, внутри Киёми затрепетало от какой-то невинной чистоты и прекрасных глаз. Но он — человек, и тот Акааши Кейджи только сильнее запачкает его тело. «С ним нужно договориться», — думает Сакуса, глядя, как соблазнительно выпирают ключицы с алеющими синяками на теле Ринтаро, и чувствуя, как в штанах вновь становится теснее обычного. Сейчас они домой, а по дороге нужно купить новые презервативы и упаковку спиртовых салфеток. ° ° ° Сакуса был в бешенстве уже с самого утра. Людей в университете было будто больше, в здании — ещё жарче. Все умудрялись случайно его коснуться или преградить путь, пройти непозволительно близко и поднять на него свои грязные глаза. Всё это раздражало ужасно, от этого Киёми хотел свалить с оставшихся пар и плюнуть даже на своё благополучие и успеваемость. Но Ринтаро вертелся рядом, будто невзначай попадался ему на глаза и злобно хихикал, провоцировал. Он игрался. Он не давал покинуть его хотя бы на час. Суна был младше его на год, учился на втором курсе факультета журналистики, хотел стать телеведущим в популярном шоу, желательно в каком-то криминальном, чтобы выглядеть круто. С ним Сакуса познакомился спонтанно, случайно, когда у группы Ринтаро было задание взять интервью у университетских спортсменов. Тогда Киёми был на втором курсе и уже считался лучшим в волейбольной команде, и был категорически против взаимодействовать с каким-то первокурстником-журналистом, который не достоин ни его времени, ни того, чтобы с ним разговаривать. Но Ринтаро не был так прост. С первого взгляда он казался холодным и отречённым парнем, которого мало, что интересует, но под стёклышками его глаз скрываются вулканы с кипящей лавой и клоунада в ярких костюмах и улыбчиво-плачущих масках. Он был двуличен, как ни посмотри, и Киёми любил разгадывать загадки в журналах, рядом с каким-нибудь судоку или японским кроссвордом. Его привлёк тот, кто шипит вместо речи и плюётся ядом, когда смеётся. Он его заинтересовал. Он его соблазнил своими чёртовыми чистыми руками, словно каллиграфические кисти без чернил, что на бумаге оставляют лишь мимолётное прикосновение и глазами, в которых только тонуть. Их отношения токсичны, как кислоты и ядовитые газы, режущие глаза, и они прекрасно понимают, что в конце их ждёт только удушье и крематорий. Это неизбежно, ведь они оба никогда не изменятся. Для Сакусы это слишком трудно, а Суна ему подчиняется. Боится потерять, вот и терпит. Несмотря на то, что они жили в одной съёмной квартире недалеко от университета, они не были прилежными любовниками и верными супругами. Один мог не ночевать дома, а другой — целовать чужие губы. Им это по душе, хотя время от времени Сакуса не допускает того, чтобы коснуться губ Ринтаро. Там было слишком много чужих, ведь тот любил забавляться, и мусор скапливался там уже в третьем сантиметре. Хотя два с половиной из них — это его собственные губы, которые клеймят его хоть и редко — но пожизненно, чтобы оставались шрамы и уродливые рубцы. Чтобы больше никто не мог их касаться своими немытыми пальцами. Сакуса не думал искать Ринтаро в этом потоке людей, но почему-то ноги сами принесли его на этаж журналистов, уже рефлекторно, буднично. Он знал, что Суна где-то совсем недалеко, между этими крутыми поворотами и за стенами полупустых аудиторий смотрит на него своими ядовитыми глазами. Будто его взгляд скользил по нему со всех сторон, нетерпеливый, липкий, что скручивает живот и тянет в уборную. Сакусу от этого тошнит и он только сильнее натягивает маску на нос, печалясь от того, что на глаза её не натянуть, не спрятаться от взглядов этой ненавистной толпы. Все смотрят, будто знают о чём-то, будто в чём-то его подозревают. Он не преступник, он просто грешник. Это ужасно. У Киёми кружится голова от этого осознания, ноги подкашиваются, ведь ему кажется, будто над ним смеются и показывают пальцем в спину. Вырвать бы каждому пальцы и раздавить глазные яблоки. Страх накатывает мгновенно и он тут же быстрыми шагами пытается скрыться за ближайшим углом, чтобы сбежать и от толпы, и от этого злого осознания. Вдруг, тот самый, тот второкурсник-журналист с ледяными глазами и прозрачной кожей всё уже рассказал? Если грязные слухи уже бегают между губами этих студентов и их смеющиеся глаза все до единого уставлены на него? Возможно именно так выглядит конец всему? Чёрт. Он желает найти Ринтаро быстрее, чтобы успокоиться, чтобы на него наорать и подушить его немножечко дольше обычного — так, в наказание. Но неожиданно застывает в коридоре, между женским и мужским туалетом, слегка поднимая брови в удивлении. Этого он не мог ожидать. В конце коридора он видит знакомую фигуру, в аккуратной и удобной одежде, выглядящей очень прилично и неприметно, как бы это глупо не звучало. Парень с чёрными, чуть вьющимися волосами видно куда-то спешил, ступая широкими шагами, но не срываясь на бег и не задыхаясь. Он не обращал внимания ни на что, опустив голову пониже и только ускорился, когда прозвенел звонок на следующий урок. Но Сакуса не собирался отпускать его так легко. — Акааши Кейджи? — Сакуса возвышается над ним, преграждая путь, и держится на позволительном расстоянии, чтобы не было так сильно мерзко. Суна ему коротко рассказал об этом парне: одиночка, лучший на курсе, немногословный. Этого было достаточно, чтобы Киёми хотя бы смог его узнать по внешности в толпе. Знать он его не желает, ему не интересны грязные человеческие души, исключая Ринтаро, и даже не будет пробовать в это играть. Он не хочет тратить последний антисептик, чтобы с кем-то так серьёзно говорить. Акааши задирает голову, чтобы посмотреть на нарушителя его покоя и едва заметно дёрнулся, видя, как Киёми дёрнулся тоже, на всякий случай закрывая ему путь отхода. У Кейджи глаза с отражением Сакусы, а под ними плещется тьма и вопросы, но потом он будто что-то вспоминает, дрожит и отступает назад. — Да. Я могу чем-то помочь? Акааши вежлив, его голос всё такой же бесстрастный, но то, что он опускает взгляд, доказывает — он нервничает и хочет бежать. У Кейджи сжимаются кулаки едва видимо за спиной, и он оглядывается по сторонам, не понятно зачем: или убедиться, что здесь никого нет, или ища от кого-то помощи. Спасателей здесь нет, нет полицейских, и только убийца-маньяк его дум встал перед ним и выжидающе смотрит. Опасно, горько и злобно. Акааши редко смотрит фильмы, но он может точно сказать, что это похоже на начало какого-то триллера, когда невинную (почти невинную) жертву зажимают в тёмном переулке и угрожают пистолетом или окровавленным ножом. Страх пробирается под его кожу, щекочет и Кейджи понимает, что ни сдвинуться, ни открыть рот он не может. Сакуса не позволяет. Сакуса его подавляет. — Ты Акааши Кейджи, — Киёми уже констатировал, оглядывая парня перед собой с особым отвращением, будто ему тяжело просто поднимать на него взгляд. — Ты правда такой неразговорчивый, как о тебе говорят? Акааши пытается на него не смотреть, боится, но понимает, что перед ним старший, а их принято уважать. — Вы правы. От него веет холодным бесстрастием, словно его эта ситуация не волнует, но внутри него и буря, и шторм, и топит его под волной. Рядом с ним Акааши чувствует себя настолько маленьким и беззащитным, что теряется, желая слиться с уродливо покрашенной в кремовый стеной и стать молекулой углекислого газа. Чтобы спрятаться, чтобы избавиться от этого пронизывающего и страшного взгляда Сакусы. Его учили: младших принято учить, а от старших принимать воспитание. Акааши был покладистым и податливым, но холод в его глазах создаёт фальшивую стену, за которую он прячется. — Ты знаешь, кто я? — Сакуса почему-то держит свой взгляд на этом юноше немножко дольше, скользит по идеально выглаженным складкам одежды и бледной коже. Замирает. У Суны точно такая же кожа. Белая, прозрачная, что видны даже разветвления вен и белёсые костяшки пальцев. Может у Акааши она даже тоньше, такая, что Киёми кажется, будто он видит его насквозь: каждый орган, каждую артерию и розовую кровинку. Нет. Он ошибся. Кожа Ринтаро несравнима даже с февральским снегом и шёлком. Внутри что-то вздрагивает, когда Акааши неуверенно смотрит на него и делает шаг назад, будто понимает, что лучше отойти, ведь семпаю это не нравится. Но Сакуса почему-то не хочет, чтобы он отходил и делает два шага к нему навстречу: резких, быстрых, от чего Акааши собирается уже бежать, но оказывается прижатым к стене. Дрожит, но свой прозрачный взгляд не отводит. — Сакуса Киёми. Третий курс международного права. Играете в волейбольной команде и не любите людей, — Акааши чувствует позади себя холодную стену, а спереди — полыхает пламя, когда Сакуса угрожающе нагибается над ним и ставит руку возле его головы. — Лучший друг Суны-сана. — Ты много обо мне знаешь. С какой целью интересовался? — Киёми не противится и только ощущает какое-то трепещущее чувство внутри, когда в очередной раз видит, как длинные ресницы Акааши дрожат и касаются бледных щёк. Акааши теребит пальцами край своей рубашки и сглатывает, понимая, что опоздал и на пару, и на несколько минут своей жизни. Вокруг ни души — и только они вдвоём беспокоят воздух и заставляют его изгибаться и сталкиваться с их голосами. У Кейджи кожа ледяная, с ветрами и вьюгами, и Сакуса видит, как она блестит и переливается в лёгком дневном свете, бьющемся из-под большого окна с правой стороны. Осознаёт, что на ней ни пылинки, ни запаха, ни грязи человеческих разумов. Чистейшая, непорочная, нетронутая. От этого мутнеет рассудок. От этого подкашиваются ноги. И Сакуса понимает, что может дышать рядом с ним полной грудью, сокрушаясь под этими очаровательно-чистыми глазами удивительного цвета. В них морская волна, в них и кристаллы, и цвет любимого ополаскивателя для рта. Их бы проглотить и выпить до самого конца. Но серые глаза врываются в память внезапно, напоминают о себе и оставляют оповещение. Их Сакуса любит, хоть они и цвета пасмурного дня и пепла сигарет. Акааши вблизи казался ещё красивее. Его черты лица были идеальные, тонкие и нежные, но не лишённые мужественности, а тело — привлекательное и манящее своими изгибами, виднеющимися из-под одежды. Киёми был очарован, и от этой магии он не может избавиться. У Ринтаро родинка на правой лопатке и на плече. Внезапно так захотелось их поцеловать. Акааши молчал, раздумывая, как бы правильнее ответить, пока Сакуса не наклонился ниже и не стянул на подбородок свою маску, открывая вид на красивое и ухоженное лицо молодого человека. Сакуса был красивым, и Кейджи уже это знал, когда смотрел на него сквозь белую, марлевую маску. Сердце заколотилось быстрее обычного, ведь Акааши знал, что свою маску он снимает только в двух случаях: когда играет в волейбол и целует Суну Ринтаро. Акааши задрожал ещё сильнее. — Ты и правда не болтун. — Сакуса хмыкает и смотрит, как неуверенно открываются сухие губы Акааши, будто он что-то хотел сказать. Он подавил в себе желание притянуть этого парня поближе и сделать эти губы влажными, хоть и липкими и неприятными. Сакуса не любил целоваться. Но с Акааши ему этого хотелось, даже если на них размножаются микробы и чужие ДНК. Губы Ринтаро бледно-розовые, мягкие и пахнет от них бабл-гамом и сигаретным дымом. Целовать бы их сейчас до крови. Ему хотелось. Однако он давно посадил себя на цепь и пообещал, что не станет этого делать, насколько бы не жаждал этого его охмелевший разум. Сакуса не может ломать свои принципы и переступать границы, проведённые мелом им самим. Сакусу он и раздражает, он его и манит. Точно, как Ринтаро. — Акааши, — из-под губ Киёми его имя звучит соблазнительно, горячо и Акааши вновь проглатывает все слова и смиренно дожидается. — Мне кажется ты умный, чтобы понять, что я хочу тебе сказать. О да. Он понимает прекрасно и только устало отводит взгляд, не в силах смотреть на того, кто ломает одним взглядом ноги и выкручивает позвонки. — Семпай... Акааши вздыхает и не замечает, как Сакуса от его произношения отшатывается и сжимает кулаки. Ему это нравится, от этого ему скручивает живот. — Я понимаю, о чём вы хотите меня предупредить. У Акааши глаза чистейшие. А ещё такие стеклянные, что кроме своего размытого изображения Киёми там ничего не видит и бесится от того, что понять его не может, разгадать, как этот чёртовый судоку. Кейджи милый, красивый, сексуальный. И слишком похож на Суну. Сакуса теряется. — Я никому не скажу о том, что я видел в тот день. Я вас понимаю, семпай. Семпай... Сакуса сглатывает и понимает, что сгорает под этими азотными льдами и не может отвести от него взгляда, чертя каждую линию, полосу, чёрточку на его идеальном до безумия лице. Красивый. Красивый. Красивый. Ринтаро красивее. Киёми дышать не может и почти подаётся вперёд, не обращая внимания, как сильно напрягся Акааши. Ведь уже слишком невыносимо. Но он слышит чьи-то голоса, таких же опоздавших и отскакивает от Кейджи, поспешно натягивая на лицо маску. Передышал он инфицированного воздуха. Сердце бьётся слишком быстро, и есть вероятность, что Акааши его услышит и высмеет от всей души. Но у Акааши сердце бьётся ещё быстрее, когда он отпрыгивает от нагретой его кожей стены и прячет взгляд, смущённо перебирая ногами. Они оба не знают, что сказать, как им себя вести и что делать. Как чёртовы малолетние подростки! У них у обоих цунами топит берега и каналы их забытых чувств, и Акааши уносит течением. Сакуса утопает и умирает от попадания в лёгкие мимолетного запаха Акааши. Цветочного. Медового. Что-то будто весеннее: может магнолии или глицинии. Но хочется персиков. Таких сладких, приторных. Сердце дышать не может, оно покоряется. — Семпай. Не зови меня так. — Простите. Ты только извиняешься. Прекрати. — Но мне нужно идти на урок. Так не хочется тебя отпускать. Сакуса возвращает своё всё время раздражающееся лицо и отворачивается, так ничего и не ответив. Ему нравится это... «семпай», даже если мурашки съедают его заживо, а бирюзовые глаза выжигают в его спине дыру. Акааши он ещё встретит, обязательно, ведь хочется, а желание такая паршивая штука. Хочется поцеловать Ринтаро и он его целует. ° ° ° Сакуса никогда не думал, что встретит снова Акааши Кейджи при таких обстоятельствах. Его разум не мог это принять или воспроизвести это в памяти, потому что это просто нереально. Это невозможно, чёрт побери! Но реальность, как оказалось, подлая стерва, и решила немного поиграть. От Суны научилась, блядь. Киёми, честное слово, не знал, как реагировать. В этот раз на этаж журналистов он шёл целенаправленно, чтобы найти его, чтобы ещё раз полюбоваться кожей, обработанной хлоркой и спиртом. Или хотя бы встретиться с Ринтаро, сойти с ума от его подкожных язв и испачкать губы в чужой слюне. Он не волновался насчёт того, что интересуется другим, ведь всё равно Суна — не вечный и сегодня вновь не ночевал дома. Где пропадает — никогда не говорит, а Сакуса никогда не спрашивал. Что-то под ложечкой всё же чешется, мучает, но Киёми всегда проглатывает эти бесполезные предложения и в очередной раз смотрит, как пьяный Ринтаро приходит только под утро, к завтраку и к кофе со сливками. У них так принято — не влезать в жизнь друг друга, пока что-то не случиться. А этого ещё не случалось. Сакусу съедает только любопытство, мимолётный интерес, мучающий его уже несколько дней и больше ничего. Просто Акааши Кейджи зацепил его чем-то, привлёк его практически всегда безразличное сердце. Может он сексуальный, а может безумно похож на Ринтаро. Но в тот раз сердце не смогло биться в такт часовой стрелки и побежало вперёд, ускоряясь всё сильнее. Оно гналось за белыми руками и бирюзовыми глазами мальчика-журналиста, почти немого, стеснительного, вежливого. Оно хотело быть с ним и Сакуса позволил сорваться ему с цепи. Пусть погуляет, пока молодое. Вот бы коснуться шеи Ринтаро, провести, надавить. Сердце задрожало и погналось быстрее. Только не к Акааши. К другому. Но потом он увидел то, что не должен был. Хотя, наверное, именно для него было устроено это шоу. Журналисты ведь все хитрые лисицы? Они ведь всегда умеют интриговать и удивлять своих зрителей. В пустом классе. Рядом с окном. На подоконнике. Он искал кого-то одного. Но взамен получил двоих. Ринтаро прижимал податливого Кейджи в край подоконника, вцепившись в его аккуратно выглаженную рубашку и несдержанно целовал его губы. В ответ Акааши сжимал его крепкую спину, сжав его пиджак так сильно, что образовались складки. Если бы на нём не было одежды, там бы уже цвели алые царапины. Сакуса хотел бы это увидеть. Ресницы Акааши трепетали, словно дрожащие веточки на ветру, а на щеках выступил персиковый румянец, делая его ещё соблазнительней. Пока руки Суны шарили по его тающему от образовавшегося жара телу, он тихо вздыхал от напора чужого языка и пытался поспевать за ним, в ответ прикусывая чужие губы. Они оба этого хотели и не могли сдерживать свою страсть. Сакуса замер. Да, удивился, да, просто охренел. Но потом он втянулся, как сигаретным смогом и почувствовал, как саднит горло. Он лишь почувствовал, как дрогнуло сердце, когда Ринтаро на мгновение оторвался от горячих поцелуев, позволяя Акааши зарыться ему в волосы, и кинул взгляд из-под плеча, будто знал, что там стоит он, смотрит внимательно и упрекает его в соблюдении чистоты. Сука. Суна едва ухмыляется и вновь начинает осыпать стонущего в нетерпении Кейджи поцелуями. Сакуса сжимает кулаки, ощущая, как под кожей трепещет что-то невероятное, горячее, грозившееся вот-вот вырваться наружу. Но это не ярость, не ревность, не отвращение. Это ёбаное желание и восхищение. Акааши что-то неразборчиво шепчет в губы Суны, на что тот ухмыляется и давит своим длинным пальцем ему на опухшую нижнюю губу, смотрит с вызовом и обожанием. Их одежда в беспорядке, а на лицах цветёт румянец. И Сакуса сходит от этого вида с ума. Он понимает, насколько восхитительно эти двое смотрятся вместе. Их бледная кожа будто из одного нефрита, а леденящий взгляд выкован изо льда одинакового сорта. Их руки смотрятся друг на друге идеально, будто создавались под них, для этих любовных прикосновений. А чистота одна. Такая же, что манит Сакусу. Ринтаро постиран вместе с грязным бельём, а Акааши его кондиционер. Украшают друг друга и кружат голову Киёми. Но то, что они творят никак не идёт вровень с этим утверждением. То, что они делают — грязно. И Киёми это признаёт. Только он пугается, потому что ему это чертовски нравится. ° ° ° Суна бы никогда ему не рассказал об этом, поэтому вечером, того же дня, Сакуса впервые решил всё-таки поинтересоваться. Ведь это уже случилось. — Ты не хочешь мне рассказать, что сегодня было? Ты сам должен это понимать. Сакуса сидит за столом и пьёт уже третью кружку кофе, ведь дожидался Ринтаро до последнего. Сейчас 00:08. Тёмно. А за окном падает снег. Голубые шторы совсем неподвижны. Тот вновь где-то шлялся и пришёл только к полуночи, с бутылкой виски, Хеннесси 2006. Весёлый и счастливый. От него смердит и щипит глаза, его хочется кинуть в стиралку к грязным носкам. Суна хмыкает и садится напротив, наливая со своей полупустой бутылки виски прямо в его кружку, где оставалось ещё пару глотков остывшего кофе. Себе он оставляет глоток и быстро с ним прощается. — Ты о чём? Ринтаро не настолько пьян, чтобы туго соображать, но уже привык строить из себя шута и смеяться над другими. В его глазах — безразличие, но внутри него что-то вздрагивает, когда он поднимает взгляд на любовника. Сакусу он любит до дрожи и хочет поцеловать его в лоб. Между двумя родинками. — Ты сам прекрасно понимаешь. Нет. Он не понимает. Ты должен сам это сказать. — Может, ты о той глазунье с утра? Тебе не понравилось? Прости, малыш, но я очень спешил и не успел приготовить тебе нормальный... Договорить он не успевает, ведь Сакуса вскакивает с места и хватается за ворот его мятой рубашки, притягивая его усмехающееся лицо ближе через стол. Будто это его спасательный канат, а он всё продолжает тонуть — не помогает. Гнев разъедает его изнутри и это гадкое лицо только сильнее его бесит и раздражает. Заводит. — Ты, блядь, перестань строить из себя дурочка! Сакуса подавляет в себе желание притянуть его ещё ближе и укусить за его грязные губы. Но нельзя. Там микробы и алкоголь, а он этого не выносит. — Какого чёрта ты делал с Акааши Кейджи?! Всё-таки говорит это и Ринтаро чувствует вкус новой победы, а ещё, как подгибаются колени. Становится жарко, и термометр на стене показывает уже 23 Цельсия, а не привычные 21. Кожа у Суны холоднокровного аспида, а значит жар исходит не от него. Сакуса слишком сексуальный, когда злится, когда морщится от прикосновений к грязному телу и всё равно пытается что-то сделать. Суна этого дожидался, а ещё того, что Киёми запомнит имя того парня. Это нужно, чтобы что-то изменить. И первый шаг уже наступил. Это случилось. — Он очень красивый, не правда ли? — Ринтаро почти шепчет, сходя с ума от бешеного взгляда Киёми и видит, как тот тоже теряет самообладание. — А как он стонет... Ты бы слышал... Пожалуйста, не надо. Сакуса закусывает язык, смотря, как Ринтаро закатывает глаза, и соглашается, ведь примерно это представляет. Акааши Кейджи обворожительный, он как наркотик, и Сакуса уже стал зависимым наркоманом. И ломка уже наступает. Не от Кейджи. А от Суны Ринтаро. Воспользовавшись моментом, Суна оттолкнулся от стола и обошёл его, чтобы прижать любовника к столешнице и прижаться к нему всем телом. Он грязный, потный, вонючий. Но Киёми его не отталкивает и цепляется за его бока, как за спасательный круг. Не может толкнуть. Потому что Ринтаро никогда не может отказать. — Я знаю, — Суна целует его в краешек губ и не отрывает своего пристального взгляда от возбуждённого лица, — ты хочешь его. Я хочу тебя. Сакуса сглатывает и сжимает одежду на своём парне сильнее, теряясь от его слов. Ринтаро всегда видит его насквозь и в очередной раз оказывается прав. — Очень, — Киёми судорожно хрипит и впивается в желанные губы, надеясь застать там вкус тех, что не дают ему покоя столько дней. Тебя я хочу больше. Они целуются жадно, почти задыхаясь и хватаясь друг за друга. И не было их, так называемой ссоры, гнева Сакусы и липкости Суны. Им обоим это нужно, это их снотворное перед сном и валерьянка для успокоения натянутых нервов. Так надо. Так нужно. Сакусе похуй на эти чувства. Потому что они грязнее любой водосточной канавы. А Суна там плавает и не надеется, что ему удастся выплыть на поверхность. На него оттуда только смотрят. С омерзением. Ринтаро внутри себя чувствует, как что-то ломается, обрывается, когда он целует любимые губы. Что-то щекочет ему глаза и горло, но он пытается забыть это чувство и бездумно проглотить, чтобы оно его не тревожило. Он хочет. Он просто хочет, чтобы его любили в ответ также сильно, как и он. — Хочешь... — Ринтаро отрывается от его губ, быстро пройдясь язычком по своим, и с каким-то азартом взирает на Киёми. — Я приведу его для тебя? Сакуса непонимающе моргает, не совсем понимая смысла его слов. — Что ты имеешь ввиду? Ринтаро слегка улыбается, скрывая за этой улыбкой что-то неясное, можно сказать, обречённое. — Акааши Кейджи. Тебе же хочется услышать, как он стонет? Да. Безумно хочется. Но кричать всё равно будешь ты. Сакуса всё равно не понимает к чему он ведёт, но в глазах Ринтаро на удивление пусто: ни игр, ни предвкушения. Будто он что-то быстро обдумывает, решает, и от этого Киёми неприятно щемит грудь. Почему Суна так просто отдаёт его другому, что он вновь задумал? Сакусе интересно, ведь в такие игры им ещё не приходилось играть, а желание увидеть Акааши Кейджи обнажённого, чистейшим до миллиметра кожи, ломает все принципы. — Ты же знаешь, я ненавижу эти проверки. Сакуса ещё не верит, отворачивается и всё списывает на эту хрень. Верить в это не хочется и при Ринтаро соглашаться тоже. — Я серьёзно. Он тебя хочет. Ты его хочешь. В чём проблема? Киёми удивлённо поднимает на него глаза, видя в ответ только усмешку и стальное лицо. Не пробить и не расплавить. Он бы никогда не подумал, чтобы Акааши Кейджи, такое чистое и непорочное существо смогло допустить такую мысль. — Откуда такие факты? — А ты думаешь, почему мы тогда зажимались? — Ринтаро хитро улыбается, прочерчивая пальцем линию острой челюсти любовника, дуреет. И плачет внутри. — Потому что ты не смог устоять. Потому что ты слишком тупой. — Это отчасти, — пожимает плечами, — но если говорить настоящую причину, то она со стороны Кейджи. Даже так. Интригует. — Он пришёл ко мне по поводу того инцидента. Признался, что ты ему нравишься и извинился за это. Я решил с ним пофлиртовать, — слегка приблизившись к уху своего парня, Суна лизнул его мочку и продолжил соблазнительно шептать: — Я разрешил поцеловать себя, потому что сказал, что мои губы принадлежат тебе и ты касаешься их больше, чем своей любимой кружки из-под кофе. Верить Ринтаро не может даже родная мать и пожелтевшие простыни мятой кровати. Он двуличен. Он лжец и притворщик. Он чёртов акробат. — Что за чушь, — Сакуса отмахивается, поглаживая поясницу Ринтаро, и сглатывает комок сомнения. Не верит. И никогда не поверит. — Думай, что хочешь, но целоваться с ним было правда классно. Я хочу поцеловать его ещё. Была бы возможность — он бы целовал только губы Киёми. Но её нет, а губы Акааши пропитались персиковым блеском для губ. Такой же есть у Сакусы. А Суна пользуется им. Сакуса всё равно не понимает, что происходит. Обман или истина? Ринтаро никогда не выдаёт своих намерений и всегда говорит двусмысленно, непонятно, как всегда слишком мокро и скользко. И сколько бы времени не прошло, Киёми не может его разгадать и откладывает этот кроссворд до лучшего времени. Нужно погуглить, может поможет. Едва поняв его слова, Сакуса неожиданно даже для себя говорит то, что считается грязнейшим в его жизни. Это уже слишком. Но, блядь, как же хочется нырнуть в эту чёрную лужу. — Хочешь, чтобы мы переспали? — Сакуса усмехается, и подтягивает его к себе за талию так близко, что их носы сталкиваются, а дыхание Суны прерывается. — Ладно. Но при одном условии. Сглотнув, Ринтаро пытается скрыть свой предательски задрожавший голос. — Какое? — Ты будешь с нами. Ринтаро выпучивает глаза, не веря своим ушам, и подозрительно переглядывается с парнем, надеясь что-то увидеть в этих угольно-чёрных глазах. Но там только уверенность, желание и восхищение. У Суны пересыхает в горле, а руки подрагивают, когда он неуверенно касается щёк Сакусы и панически бегает глазами по его лицу. Сердце сжимается в маленький комок, и он больше не может с собой совладать, обнимая своего партнёра так крепко, что чувствует чужие руки на своей спине, обнимающие в ответ. И сердце начинает плакать под затянувшееся тучами небо и редкий снежок, касающийся рамы окна. На улице -3. А на кухне градусник показывает уже 25. — Почему? — только и может шептать Ринтаро куда-то в изгиб шеи и чувствовать, как Киёми под ним слегка дрожит. Может от отвращения, может и от любви. — Потому что вместе вы чертовски сексуально выглядите. Ринтаро только горько усмехается, пока Сакуса этого не видит и водит своим носом по его шее, волосам, щекам. Редкость для них эта нежность, и Суна ей наслаждается до тех пор, пока Киёми его не отодвигает. И становится холодно. Уже снова 21. Хотя и кажется, что -3. — Чья очередь быть сверху? Его волнует только это, и Суна ночью кутается в одеяло и стучит зубами, потому что его кровь окончательно остывает. ° ° ° Он не знает, как согласился на эту грязную авантюру. Это было настолько отвратительно, что даже если бы на теле Сакусы начала расти плесень и размножаться бактерии, он бы и слова не сказал. Это не шло ни в какие ворота. Но, блядь, как же всё-таки этого хотелось. Акааши Кейджи казался нереальным, настолько красивым, что даже Ринтаро уступал ему это место. Нет. На самом деле нет. И таким далёким, что Сакуса просто не мог до него дотянуться. Хотя он находился на расстоянии вытянутой руки. Сакуса не знал, как себя вести и как смотреть на него. Как касаться. Акааши смотрел прямо на него, снизу вверх и топтался на месте, сжимая в своих руках сумку. Он стоял на пороге их дома, весь такой тихий, нерешительный и открытый, что Сакуса кусал губы раз за разом, только бы не сорваться и не накинуться на этого парня. Не хотелось его пугать, но сожрать целиком желание никуда не делось. И плевать, что он не вымыл руки после улицы, что на нём уличная одежда, пропитанная дорожной пылью и он человек. Все люди в своей мере гнусные, но вот Акааши был другим. Он был выколот с одного куска камня, что и Ринтаро. Драгоценный нефрит. А он белоснежный, блестящий и идеально отполированный. А его малахитовые глаза заливают солёной водой и он в ней захлёбывается и идёт на дно. Акааши обворожительный, а Ринтаро, появившийся из за угла, ещё более прелестный. — Семпай. В одно слово Акааши вложил столько эмоций, что Сакуса порывается проглотить эти чувства вместе с этим очаровательным юношей. Ринтаро пытает взглядом и цепляет его за шею петлёй. — Спасибо, что пригласили. Акааши вновь и вновь заставляет его сердце колотиться сильнее, а когда Суна молча подходит сзади и обнимает Акааши поперёк талии, то полностью опустошает его разум. Плевать и на мерзость, и на отвращение. Эти двое просто невыносимы. — Акааши-кун, я думал, ты не согласишься, — Суна медленно снимает с него пальто, кидает на пол и принимается расстёгивать его рубашку под пристальный взгляд Сакусы. — Семпай этого очень хотел. Акааши едва заметно дёргается и кивает, но его глаза всё равно какие-то странные, зеркальные, но на этом Сакуса не хочет зацикливаться, рассматривая прекрасный изгиб шеи и оголившиеся плечи. Там нет родинки, и целовать его немного расхотелось. Ринтаро коротко смотрит, как Киёми заводится, сжимая кулаки, спрятанные в изгибах локтей на груди и только кратко целует шею Акааши, получая в ответ возбуждённый вздох. Кейджи просто невероятен. Его постепенно тающий взгляд устремлён только на Киёми, и он податливо нежится в руках Ринтаро, пока тот целует оголившиеся участки и так же смотрит пронзительно на своего парня. Ринтаро играется, а Акааши будто ему подыгрывает. И Сакуса просто не выдерживает, сжимая челюсти и разворачиваясь в направлении спальни. — В комнату. Приказ. Акааши только дрожит под его голосом, а Суна усмехается, беря за руку спутника и спеша за Сакусой. Непонятно, что они затеяли и во что они собрались играть, но одно известно — Акааши тут добровольно, а Сакуса не боится запачкать свои пальцы. Позиция Суны пока что неизвестна, но понятно, что она не из маловажных. Сакуса садится в кресло, пока Ринтаро ему подмигивает и тянет Акааши на кровать, укладывая его на лопатки. Зрительного контакта они не прерывают. Киёми хочется понаблюдать за этой чертовски соблазнительной картиной со стороны, запечатлеть каждый вдох и дрожание возбуждённого тела. Ему хочется видеть это. Акааши может быть прекрасным до невероятного, таким желанным, что руки дрожат, но Ринтаро, целующий губы Акааши, кажется ещё более волшебным. Да, заколдованным и нереальным, которого на самом деле не существует. Сакуса задумывается о том, что никогда не видел Суну со стороны. Такого красивого, нежного, мягкого. Обычно его лицо не выражало ничего, кроме абсолютного спокойствия или провоцирующей усмешки. Но сегодня там нет ничего, и лишь что-то блестит там на дне, куда Киёми соваться боялся. Там глубоко и темно, а Сакуса не умел плавать и боялся темноты. И даже сегодня он не плюхнется туда и будет смотреть с крыла летящей птицы, улетая подальше, так далеко, что больше никогда не задумается об этом. Он не прыгнет. Никогда. Суна ласкает обнажённого Кейджи. Такого, какого Сакуса хотел увидеть. Его длинные пальцы пробегаются по груди, по мышцам живота и пляшут по бокам, щекоча. Акааши щекотки не боялся. И боль перестал чувствовать уже давно. Ринтаро целует его лицо, шею, грудь и вслушивается в прерывающийся голос, сладкий и молящий. Акааши смотрит на Киёми. Суна на Кейджи. Сакуса на Ринтаро. Неизвестно, с какого момента глаза Сакусы чертят линии спины Суны, обводят контур его губ и кончики глаз. Он должен был смотреть на Кейджи, но глаза впиваются в то, что всегда его привлекало. Суна Ринтаро и его чистейшая кожа. Но Акааши оставляет на ней неровные алые полосы, скулит под телом Ринтаро и пачкает его губы. Только сейчас Сакуса понимает: это безумие заразно и не одна швабра с чистящим средством не отмоет их. Они до конца покрываются гнилью и плесенью, смрад распространяется по комнате и сталкивается с отклеивающимися у потолков обоями. И одежда не отстирывается, и руки остаются такими же жирными и тёмно-бурыми. Ринтаро был чистым, как фарфор и лучшая керамика, от него пахло так сладко, что болели зубы, но и свежо, будто после дождя. Акааши был льдиной в Северо-ледовитом океане, холодной и неподвижной, но без человеческих ступавших ног и чужих прикосновений. Они оба были светлыми. Но сейчас они под взглядом Сакусы покрылись дорожной грязью и водой из канавы с мусором. От них должно разить, и Киёми почему-то дышит полной грудью. И задыхается. Не от отвращения. От желания плыть в дерьме вместе с ними. Сакуса почти срывается со своего места и уже целует губы Акааши, устроившись сзади него. Они персиковые. Приятные. Потому что на них блеск для губ Ринтаро, одолженный у него самого. Ринтаро всё же вкуснее, он слаще, и Киёми уже привык к этой зубной боли. Они не говорят ни слова, даже Суна глотает слова, немо дышит. И только слышны судорожные вздохи Акааши, когда его ласкают одновременно четыре руки, что едва соприкасаются друг с другом. Специально. Чтобы почувствовать импульс тепла. Рисуют иероглифы и пишут тайные послания. Акааши млеет под двумя мужчинами, изгибается, когда Сакуса сжимает его в своих объятиях жадно и нетерпеливо. Кейджи едва злостно усмехается, когда их взгляды с Ринтаро встречаются. А потом вновь превращается в податливое желе, получая в ответ щипок от Ринтаро. Сакуса знает, что грязно целует, что больше никогда не очистит своё имя, но разве не плевать? Ему хочется грязи и она ему безумно нравится. Секс может быть грязным, и чувства, кстати, тоже. Ринтаро губами и языком ласкает возбуждённый член Акааши, не отрывая глаз от Сакусы, который стреляет взглядом в ответ. Они Кейджи душат, он их граница и стена, разделяющая их от прикосновений и непонятных чувств, которую Сакуса почему-то хочет обойти. Ему до сумасшествия хочется коснуться Ринтаро. Почувствовать его. Вымазаться об него. Что-то сказать. Но он целует Кейджи и оставляет на его бледном, шёлковом теле синяки. На Ринтаро они смотрятся лучше. Он входит в Акааши жёстко, напористо, выбивая из него болезненный крик и молящие всхлипы. Ринтаро плачет убедительней. Наращивая темп и вбиваясь в разнеженное тело, Сакуса не отрывал глаз от того, как Суна надрачивает себе и одновременно вылизывает член Акааши. Акааши стонет громко, прерывисто и до чёртиков соблазнительно. Ринтаро издаёт тихий, едва слышимый стон, сжимая собственную плоть, и улыбается глазами, краснеет. Его стоны в тысячу раз возбуждающе. Акааши что-то шепчет, молит и выпрашивает под натиском чужих рук, вцепившись в руки Киёми, обнимающие его за талию. Когда шепчет Ринтаро, мир содрогается и оргазм подходит незамедлительно. Потому что Суна, блядь, незаменим. Потому что на самом деле Суна самое грязное существо на этой земле. Потому что Сакуса любит его до остановки сердца. И ещё много потому что. ° ° ° Голубые шторы трепетали от морозного ветра из-за приоткрытого окна, ползали по полу и кружились с сигаретным дымом. Они танцевали и чему-то радовались. Суна не мог описать то, насколько он был счастлив. Он зажимал между своих пальцев тонкую сигарету. Винстон. С персиком. И не думал ни о чём, кроме небольшого снега за окном. Февраль всё-таки. Мороз уже около -8. А в сердце Суны все 130 по Цельсию. На губах расплывается глупая улыбка. Акааши Кейджи стоял обнажённым рядом, оперевшись спиной об холодильник маленькой кухни и прикладываясь к сигарете. Морщился. Он просто ненавидел эти персики. — Ты хоть бы прикрылся для приличия, — Суна с наслаждением делает затяжку, мельком оглядывая бесстрастное лицо Акааши. Тот только хмыкает и кидает сигарету в пепельницу. Она почти целая догорает среди одиноких окурков и серого пепла. Акааши кривится от резкого запаха застоявшегося аромата и тянет руку на холодильник, вытаскивая оттуда нераспакованную пачку Мальборо. Красный. То, что подойдёт. Вынимает ту, что с левого края и суёт между опухших губ, щёлкая колёсиком кислотно-жёлтой зажигалки. Красноречивый взгляд Суны игнорирует и смотрит в окно. Не мёрзнет. Потому что хладнокровное, да даже без сердца и вен. — Они были новые. — Я заметил. Акааши с ухмылкой оглядывает Ринтаро и подмигивает: — И я же заслужил. Ринтаро согласно кивает и откидывается об стену напротив Акааши с другой стороны окна. Они какое-то время смотрят друг на друга, пока Суна не отводит взгляд от непроглядных глаз Кейджи. Всегда ему проигрывает, чёрт побери. И если их сковали из одного куска льда, то Акааши на тысячи лет раньше, когда температура воздуха на земле не прогревалась выше -8. В этом человеке не было ни души, ни сердца, ни каких-либо чувств. Таких называют машинами, роботами и механизмами. Ринтаро был человеком, а Акааши — бескровным призраком. — Да. Ты отлично справился. Твоя роль влюблённого мальчика как всегда на высшем уровне. Деньги можешь взять на тумбе возле входной двери. Акааши кивает, скептически осматривая синяки на своём теле и с отвращением вздыхая, понимая, что они ещё не скоро сойдут. Парень Суны — монстр, хотя и сам Ринтаро не так прост. Эти оба здорово заставили его возненавидеть свою работу. — Ну и? — Акааши делает затяжку и выпускает облако дыма, не обращая внимания на морозный ветер. Не холодно всё-таки. — Ты добился того, чего хотел? Ринтаро хитро улыбается и кивает, на что Акааши только отражает его ухмылку, вспоминая тот день, когда его друг обратился к нему с просьбой. За деньги он мог сделать всё, что угодно: и прийти в ту аудиторию и увидеть увиденное, и подкараулить этого Сакусу Киёми, и соблазнить его, и подыграть этому засранцу в кабинете, и завершить этот «грандиозный» план. Ринтаро был убедителен, а Кейджи просто нужны были деньги. — Знаешь, можешь звать меня ещё, — Акааши выкидывает окурок к тем персиковым и направляется к выходу из кухни. — Твой Сакуса-семпай может удивлять. — Непременно. В постели спит Киёми, а Акааши быстро покидает их квартиру, всё-таки не взяв деньги. Потому что ему тоже понравилось притворяться чистым, как это делает всю свою жизнь Ринтаро. Теперь Сакуса увидел, что его кожа тоже покрыта микроорганизмами и слоем мокрого песка, который хрустит на зубах и пачкает руки. Он состоит из мусорных отходов: использованных презервативов, банановой кожуры и выкуренных до фильтра с капсулой сигарет. Сакуса наконец увидел то, что скрыто под этой кожей и когда-то чистыми глазами. Грязь — и тело, и чувства, и Ринтаро. Теперь он понял, что на этой земле не бывает чистых людей. Даже он сам вляпался в дерьмовую кучу. Каждый грязный. Каждый подлый притворщик.

The End.