Уязвимое

      Кейл выдыхает раздраженно, устало, зло. Глядит волком, скалит зубы в намеке на улыбку, в руке ножку бокала сжимает до побелевших костяшек, до — глядишь, еще чуть-чуть и лопнет глухо пузатое стекло.  — Ты блять мне в штаны залезть хочешь или в душу? — шипит он, почти цедит сквозь зубы. Поза его закрытая. Корпус свернут, плечи сутулы, руки сложены — Хан впервые его видит таким. Таким уязвимым. Он держит в руке книгу с историей дома Хенитьюз, стоит на месте и, захваченный представшей картиной, шагу сделать не может. Он спросил «Жур Темс», два слова, но Кейл взвился, помрачнел лицом и отступил на несколько шагов. Впервые в его, Хана, жизни.  — Лезь в штаны и прекращай совать свой нос куда тебе не давали указаний, — плюет Кейл, делая глоток вина. Как всякий аристократ он вышколенно обучен этикету, и запрокидывает голову, вместо того, чтобы наклонить бокал выше, и линия его шеи белым остовом мерцает в золотых сумерках вечерних покоев. Кадык дергается, и Хан представляет, как в это тесное влажное горло льется хмель и обезболивающее.  — Я не лезу, — обрубает он, проходя внутрь. Подходит к Кейлу близко-близко, на пять дюймов, кладя на низкий дубовый столик том, смотрит в глаза — цвет их такой сложный и насыщенный, что, верно, даже самые лучшие мастера слова не смогли бы передать эту гармонию противоречащих эмоций, эту тонкую, сплетенную из разбитых осколков хрупкую, как сталь и лед, маску, плавающую на поверхности бездвижных, в огне заката и холода вымазанных вод с кольцами-змеями подводных течений, продавливающих дно толстыми тяжелыми телами, поднимающими ил и застаревшую, ржавую грязь.  — Можешь не отвечать, — тихо говорит Хан, опускаясь на колени, — я ни к чему не принуждаю. У Кейла — что не вопрос, то битва, что не фраза, то гонка на опережение в страшной кровавой войне, он закрыт наглухо, запаян намертво, как без единственного отверстия стальная фигура, как фляга, у которой нет горлышка. Хан быстро это просек. Он вообще удивительно быстро начал понимать характер Кейла, стоило только отпустить свои предубеждения и перестать быть таким напыщенным, тупоголовым придурком, каким его видели все, но никогда — он сам, — и мир начал играть новыми оттенками серого, и все, что раньше кукольно замирало нелепой декорацией черного или белого, вдруг обрело тени и глубину, обрело жизнь, начиная с медленным скрипучим разгоном движение. У Кейла нутро было белое-белое, как сахар, и как сахар же смертельно-опасное. И как сахар же — сладкое.  — Я просто интересовался, — продолжает Хан, кладя руки на черный кожаный ремень с серебряной пряжкой. Кейл замирает, застывший меж яростью и возбуждением, и в глазах его невозможных играет свет, ложась бликами недоверчивого, пугливого сомнения. Хан много ошибался — много ошибается сейчас, но у него есть одна простая истина, которой он следует в общении с этим невообразимо-сложным человеком. «Не напирай». Кейл рос под каждодневным давлением. С него спрашивали жители города о погибшей матери, он искал в глазах отца своего отголоски любви к Жур, когда пришла Вайолан, он искал, и как всякий ищущий человек задавал вопросы. Сначала другим, но когда молчание было ему ответом, он начала задавать их себе в поисках истины. И с каждым днем они становились все тяжелее — как листья бумаги, невесомые, накладываясь друг на друга незаметно и легко, вопросы эти в один миг вдруг обернулись невозможной тяжестью, распластывая по земле. Очевидно (как Хан раньше не понял), что Кейл побежал. Побежал отчаянно и в страхе от этой тяжести терзаний, сиганул с места в карьер, лишь бы не искать ответов, и бежит по сей день, и будет бежать, пока звезды не взорвутся, а время не обратится прахом. Хан хочет дать ему передышку. Не остановить, нет, это слишко жестоко, но дать передышку, стать пристанью и тихой бухтой в бушующем штормовом океане, стать тем местом, где Кейл сможет расслабиться, скидывая усталость, и перевести дыхание. Местом, где его броня падет, а слова перестанут быть вязью тактических действий в войне, где только один игрок.  — Приказывай мне, — говорит Хан, стягивая брюки, обнажая полувставший розовый член, — приказывай. Кейл глядит на него сверху вниз, закусив губу, и видно, как защитный механизм гнева уходит из его благородных черт, и на его место приходит голод приятный, голод дразнящий Хана в каждом небрежном штрихе красивого, тонкого лица, а после уходит и он, и остается только нарастающее с каждым движением пьянящее всепрощающее наслаждение. Кейл коротко и шумно выдыхает, толкаясь в глубину умелого жаркого рта, пальцами зарывается в черные пряди волос и задушено стонет. Хан старательно обводит языком шелковый, стремительно твердеющий ствол, втягивая носом пряный терпкий запах графа, когда обнимает губами головку, увлажняя щель уретры слюной, и руками, уложенными на упругие бедра, мечник может чувствовать чувственную дрожь красивого тела. Лицо Кейла раскрывается, как раскрываются цветы по весне, наполненное сладостью трепещущих ресниц и коротких жалких всхлипов, расцвеченное густым румянцем по щекам, алым небрежным мазком по припухшим губам. Кейл скользит языком по нижней, увлажняя чувствительную кожу, и Хан зеркалит этот жест, обводя венки на горячем стволе, а потом принимается отсасывать мокро и туго, пропуская головку в горло. Тело под его руками напрягается, пальцы в волосах наливаются силой, и мечнику приходится поддерживать Кейла под бедра, чтобы тот не упал. Хану нравится эта сила, способная заставить Кейла потерять разум, способная забрать слова из этого красивого кривящегося в ухмылках рта, оставляя лишь сорванное дыхание и сбитые неровные стоны. О, как ему нравится.  — Хан, — выдыхает Кейл, глаза его плотно зажмурены, голова запрокинута, кадык ходит под нежной кожей, — стой. Хан тут же останавливается и отстраняется, выпуская член из жаркого плена, и Кейл тихо скулит от контраста температур. Он смотрит мутно с медовой шелковой поволокой поверх, топящей все сомнения, и он кажется таким уязвимым, таким… Мягким. Кейл длинно выдыхает. Скидывает домашний халат с плеч, шелковую сорочку, и ткань падает к ногам ненужными тряпками, обнажая ладное гибкое тело, сотканное из молока, меда и сахара, свитое из мягким кошачьих мышц и плавных линий — каждый раз глядя на него, Хан думает, не занимался ли раньше граф танцами. Но не спрашивает. Достаточно вопросов.  — Сними это с меня, — приказывает Кейл, усаживаясь в кресло. Волосы текут по плечам огнем и раскаленной в жерновах кузен сталью, и эта же сталь прячется глубоко в невыразимых, диковинных глазах. Хан подползает ближе и тянется к штанинам. Снимает шелковые домашние туфли без пятки, оглаживая голые нежные ступни, выпутывает сначала одну ногу, покрывая влажными поцелуями выпирающую косточку на щиколотке и высокий подъем стопы, проводя по белой теплой коже спинкой языка широкими мазками, глядя из-под ресниц внимательно, жарко и мутно, почти голодно, потом то же делает с другой ногой. Медленно и неторопливо, оставляя Кейла нагим, прекрасным и открытым. Без первой линии обороны. Кейл приглашающее разводит ноги, откидываясь на спину кресла, и Хан, не в силах оторвать взгляда от напряженного, истекающего члена с покрасневшей головкой, от поджатых яичек, снова раскрывает рот. Он ласкает и вылизывает член, руками гладя внутреннюю сторону бедер шершаво и невесомо, тычется пальцами в сухой сморщенный проход, слушая, как сладко и задушено всхлипывает его граф, его враг, друг и любовник, с удовлетворением урчит, когда тот начинает вскидывать бедра навстречу, стремясь продлить это совершенно восхитительное ощущение тесного горла, мокрого языка и жаркого рта, и звук вибрацией обнимает нежную чувствительную плоть, заставляя мышцы напрягаться, а удовольствие скручиваться внизу живота плотно и туго.  — Хан, — хрипло дышит Кейл, растекаясь на кресле подобно прекрасной картине, — блять… Хан собирает пальцами стекающую по яичкам слюну, приминая нежную кожу, и Кейла срывается на длинный громкий стон.  — Можно? — сипло спрашивает мечник, отрываясь от члена, глядя на слипшиеся ресницы, на беззащитное, раскрытое выражение лица. На то, как румянец стекает по белой вздымающейся груди с торчащими сосками. Как блестят от слюны губы. Как дрожит мутный спекшийся взгляд с пряными, чувственными нотками горчащего золотом раздражения. Как алые прядки липнут ко влажному лбу.  — Можно, — разрешает Кейл, сглатывая громко, глаза не пряча. Как Хан раньше мог не замечать этот несгибаемый, стальной стержень под мягкой нежной плотью, под умелой, из осколков и крупиц былого склеенной маской? И как сладко сейчас вскрывать это лоскутами сшитое полотно, обнажая острый край истинной сахарной сути. Он закидывает длинную ноги на плечо, держа за бедро крепко, продавливая кожу, вторую Кейл перекидывает через подлокотник, спускаясь совсем низко, почти ложась в роскошном бархатном кресле. Хан облизывает пальцы и давит указательным внутрь, раскрывая туго сжатое колечко мышц. Смотрит на уязвимую тень, промелькнувшую на благородном лице, проникая медленно. Целует внутреннюю сторону бедра влажно, добавляя второй, растягивая твердыми подушечками шелковый тугой жар, и это всегда восхитительно. Восхитительно быть ближе к Кейлу чем кто-либо когда-либо, восхитительно знать его глубже почти всех в этом мире, быть единственным человеком, кому он позволяет подобное. Кейл хнычет, выгибая поясницу, пальцами цепляется за обивку кресла, раскрывая широко рот, когда Хан давит на комочек нервов внутри, выласкивая и нежа атласную глубину, выпивая интимную уязвимость вечно-язвительного и напряженного в поддельных масках вальяжности лица. Пока он может видеть Кейла таким только так — в моменты обнаженной плоти. Не души. Но Хан постарается. За все свои предубеждение, за все свои смешные мысли и взгляды, за язвящие острием кинжалов слова и больно-жалящие насмешки — он отплатит за все сполна, он проникнет внутрь этих многочисленных преград, чтобы просто быть рядом.  — Ммм, — вибрирующие стонет Кейл, внутренности его сжимаются и пульсируют с каждым плавным глубоким движением, — еще. Хан добавляет третий палец, давит на простату твердо и долго, и Кейл ломается — скулит, раскрывая розовые губы, вертит и крутит бедрами, стараясь уйти от прикосновений, и Хан кладет ладонь на живот, придавливая тяжестью нечеловеческой силы. Под его пальцами волнами сокращаюсь упругие мышцы, перед его глазами стоит самая желанная картина, и этот образ волнами темного возбуждения проходится по телу, концентрируясь теплом в паху. У Кейла пылают щеки и глаза блестят невыплаканными слезами. У Кейла пальцы до побелевших костяшек сжимают обивку кресла. У Кейла тело натянуто как стрела, душа раскрыта ненароком и нечаянно, у Кейла в глазах плещется наслаждение, уязвимая застарелая боль, непонимание и недоверие. И где-то в самой глубине этого невозможного, неописуемого взгляда — хрупкая и робкая надежда. Хан снова обхватывает губами чрезмерно чувствительную головку, добавляет четвертый палец, двигаясь внутри чуть остро из-за недостатка смазки и восхитительно сладко, и Кейл, закатывая глаза и напрягая бедра, кончает в рот, внутри весь конвульсивно содрогаясь туго. Жарко. Сперма разливается по языку густо, терпко и солоновато, и Хан глотает все до последней капли. Он готов выпить всего Кейла без остатка. На столике низком из дорого дуба одиноко лежит том истории дома Хенитьюз, забытый, как Хан хочет, чтобы забывались проблемы Кейла.