До встречи на другой стороне

Со смерти Пятого проходит около месяца, когда Клаус начинает слышать странный шепот по ночам. Он старается не думать о том, чей именно шепот не дает ему уснуть каждый раз, когда голова касается подушки, но получается из рук вон плохо. Пятый не покидает его рассудок ни на секунду. Четвертый начинает ещё сильнее глушиться наркотой и уже не брезгует даже совсем сомнительным товаром, но ни черта не помогает. Он уже до невозможности устал видеть своих погибших братьев, да и Бена ему хватает с головой, поэтому он каждый вечер обещает себе купить беруши, и каждое утро стабильно забывает об этом. Клаус слышит этот шепот каждую ночь. Он не может разобрать слова, так что поначалу внушает себе, что это просто ветер или шуточки Бена, но к концу второй недели все завиральные догадки терпят крах, и у Четвертого больше нет объективных причин отрицать очевидное. Пятый здесь, хочет он того или нет. Харгривз уже сыт по горло этими мертвецами и ему мучительно хочется выть, чтобы заглушить проклятый шепот, но тот будто звучит на подкорках его мозга. Клаус медленно сходит с ума, и с каждой бессонной ночью он всё ближе к тому, чтобы встать с кровати и найти источник этого звука, хоть и знает, насколько тяжело ему будет. Впору рвать волосы от беспомощного отчаяния, и грудь раздирает изнутри. Момент икс случается на шестую неделю, в ту ночь, когда помимо шепота Четвертый различает тихий плач из соседней комнаты. Восьмая. Он мгновенно подрывается с кровати и босиком по холодному паркету бежит к её двери. Прикладывает ухо к деревянной поверхности, и сердце в его груди делает своеобразное сальто-мортале, когда он явственно различает среди частых всхлипов тот самый шепот. И как он сразу не подумал об этом, Боже правый? Как он сразу не догадался, что Пятый будет приходить именно к Восьмой? Он ругает себя за такой кретинизм, пытается взять себя в руки и робко стучится в дверь дрожащей рукой. Всё в комнате сразу стихает, и Клаус принимает это за утвердительный ответ, поэтому неуверенно открывает дверь и заходит внутрь на ватных ногах. В нос ударяет запах медикаментов — Восьмая сидит на снотворном и антидепрессантах хлеще, чем он на амфетаминах, но Клаус понимает её и её боль лучше, чем кто-либо другой, а потому не осуждает. Он изо всех сил старается не смотреть на кровать, на краю которой, не приминая простыни и не отбрасывая тень, сидит знакомая фигура в индиговых шортиках, но в очередной раз проваливается и чувствует, как горло болезненно сдавливает. — Что тебе нужно? — как-то устало спрашивает Пятый, и Клаус становится ещё на шаг ближе к неконтролируемой истерике. Клаус молчит и с трудом переводит взгляд на Восьмую. Та поднимает голову, и в её заплаканных глазах он видит тот же вопрос. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не издает ни звука. Узел на шее затягивается ещё сильнее и в груди невыносимо щемит. Четвертый стоически сдерживает слёзы, но хватит его ненадолго, и он знает это. — Лили… — хрипло шепчет после минуты молчания, — пожалуйста, не мучай себя. Восьмая заливается новым приступом сдавленной истерики, всё её хрупкое тельце сотрясают рыдания, и он чувствует, что скоро будет в таком же состоянии. — Успокоил так успокоил. — горько усмехается Пятый. Клаус и сам все прекрасно понимает, но его самого сейчас бы кто успокоил. Ему самому больно до хруста сжатых зубов, до горькой рези в горле. Ему и самому хочется упасть на колени в этой проклятой комнате и выть, орать, драть глотку и рвать на себе волосы, царапать лицо ногтями до исступления, до полного растворения в своем отчаянии. Ему больно, больно, невыносимо больно, потому что он слишком любит свою сестру, слишком любил погибшего брата, чтобы равнодушно смотреть на их страдания. Больно, господи, фантастически больно… Четвертый стискивает зубы и смотрит на Пятого с какой-то мутной задумчивостью. — Нет. Клаус, даже не думай. Слышишь, идиот? Не смей говорить ей, не смей! — Пять срывается на отчаянный крик, встает с кровати и подбегает к брату, пытаясь ударить, потрясти за плечи или хотя бы дотронуться, но рука проходит сквозь него, и они оба чувствуют себя ещё хуже, чем десять секунд назад. — Клаус, пожалуйста… Я прошу тебя… Голос Пятого надламывается, и смотрит он с таким беспросветным отчаянием, что парень несколько секунд сомневается в правильности своего решения. Но иного выхода попросту не видит, поэтому рвано выдыхает и начинает, молясь, чтобы голос его дрожал не сильнее, чем нужно. — Он приходит к тебе, Лили. Каждую ночь. — Пятый издает сдавленный стон и с диковатым разочарованием возвращается на свое место, пряча лицо в ладонях. Восьмая же вскидывается и слушает с таким вниманием, на которое только способна в этой ситуации. — Он очень страдает, когда видит тебя такой. Он не хотел бы… Клаус осекается, когда слезы, наконец, берут свое. Тяжело всхлипывает и холодной ладонью сжимает горло. Воздуха катастрофически не хватает. Восьмая молчит, но Четвертый почти физически чувствует, как и без того невыносимая боль усиливается во сто крат, перекрывая ей доступ к кислороду. Да и сам спертый воздух густеет, его уже почти можно потрогать рукой и кажется, будто он неприятно обволакивает легкие изнутри, будто он и не воздух вовсе, а обычная вода, и они все захлебываются ею и камнем идут ко дну. Восьмая всё ещё молчит. Бешено оглядывается по сторонам, стараясь увидеть Пятого, но потом вспоминает, что между ними теперь возведена невидимая стена, и медленно переводит взгляд на Четвертого, потом смотрит вниз, на свои руки. Молчит, и молчание это длится слишком долго. Тишина давит на Клауса, прессом прижимает к полу и разрывает своим звоном барабанные перепонки. — Оставь меня одну, Клаус, — шепчет едва громче шелеста ветра за окном, — пожалуйста. — Нет, Клаус, стой, — почти приказывает Пятый, с ужасом всматриваясь в её лицо. — Её нельзя оставлять сейчас. — Клаус, уходи, пожалуйста, — более настойчиво повторяет она, и Четвертый стоит в растерянности, едва не разрываясь надвое. В комнате внезапно начинает пахнуть смертью. Четвертый знает этот запах лучше, чем какой-либо другой, ибо именно так пахнет почти вся его жизнь, но сейчас запах принадлежит вовсе не ему, и от этого по позвоночнику пробегает склизкий холодок, а сердце будто сжимает ледяная рука. Восьмая снова повторяет свою просьбу, и ему ничего не остается, кроме как под громкую ругань Пятого уйти на одеревеневших ногах.

***

Клаус трясется в исступленной беззвучной истерике почти всю ночь и засыпает, когда сил в нем остается разве что на сбитое дыхание. Наутро просыпается он последним и сразу же чувствует оживление за пределами своей комнаты. В замутненную голову закрадывается неприятное предчувствие, и он медленно выходит на общую территорию с чувством полной обреченности. Лучше б он вообще не просыпался. Соседняя дверь распахнута настежь, оттуда доносится тихий, почти замогильный говор. В груди разливается тягучее олово, и он присоединяется к остальным, чтобы замереть в дверном проеме и увидеть разбросанные по полу баночки из-под таблеток. Пустые. И тело на кровати. На новоприбывшего никто не обращает внимания, все взгляды направлены только на бледную Восьмую, запутавшуюся в простынях, и Клаус тоже долгое время не может оторвать взгляд от своей сестры, но после замечает движение где-то справа от себя, в стороне ото всех. Они стоят вдвоем. Он, с тенью недовольства и сожалений в глазах, но всё же счастливый, и она, крепко прижавшаяся к его груди и спрятавшая лицо в воротнике его рубашки. Они будто живые, и Клаусу на секунду кажется, что всё снова как раньше, когда было лучше и легче, когда ещё не было так больно. На секунду на душе становится хорошо и хочется искренне рассмеяться от этой легкости. На секунду. И эта секунда проходит катастрофически быстро, и он будто разбивается, внезапно падая с небес на землю. Пятый ловит на себе взгляд Четвертого. Клаус сглатывает слезы. Кусает себя за щеку и пытается улыбнуться — им всем это необходимо. Выходит криво, но на большее он просто неспособен. Пятый слабо приподнимает уголки губ, мягко целует Восьмую в макушку и прикрывает глаза.