Выше

— Сильно болит? — Сильно. Очередной обречённый вздох прерывает завывание вьюги. Она бьётся в окна и двери, обиженно и ожесточенно моля уделить ей хотя бы толику внимания. Но это невозможно, нет, не сейчас, когда Эда рядом, ведь глаз от неё не оторвать, от любой — злой, страдающей, хохочущей, улыбающейся... чужой. В каком бы состоянии она ни была, как бы далеко она ни находилась, Серкан — и это, чёрт возьми, самая странная вещь с момента его возвращения — просто не может не искать её взглядом повсюду. А, найдя, подолгу буравить, пытаясь понять — как же они, такие разные, уживались вместе, как проживали эту свою «великую любовь»? Вот и сейчас. Он смотрит на неё, и в момент, когда Эда морщится от боли, пытаясь поставить ногу на низкий журнальный столик, что-то в его душе неприятно вспыхивает и сжимается. «Лучше бы я чувствовал эту боль, лучше бы она не страдала», — думает Болат, вмиг отбрасывая кочергу от камина в сторону и садясь рядом с девушкой. Она закусывает губу, и во второй раз за эти три с лишним минуты он чувствует себя потерянным, брошенным в сугроб роботом, чьи микросхемы стали барахлить от пробравшегося внутрь снега. Вот только Эда не снег. Она пламя. И всё вокруг так и грозится сгореть к чертям, особенно, когда она так соблазнительно, чёрт возьми, стонет от боли. «Нет, перестань, возьми себя в руки, Серкан. Возьми себя в руки. Возьми её в руки», — думает он, ежесекундно ругая себя за каждую мысль в отношении неё — порочную и не очень. Но Серкан смотрит на то, как Эда плавно, слишком, чёрт возьми, медленно проводит ладонью линию от щиколотки до колена, и привычный мир его вновь начинает выноситься по кирпичику. Температура в домике подлетает до небывалой отметки. Становится невозможно жарко. Серкан снимает шапку, расстегивает куртку и подсаживается ближе. — Нужен массаж, — выносит свой вердикт он и ловит на себе недоуменный взгляд пары шоколадных глаз. — Что? О, каких усилий Эде стоит отвернуться и пробормотать это вымученное «ничего». Но дрожь уже пробегает во всему телу, а память, уловив «то самое слово» уже уносит девушку в плен, нет, не просто плен, в тюрьму с самым что ни на есть строгим режимом, тех моментов, которые ей только и остаётся из раза в раз воспроизводить в минуты «особого» одиночества: тёплое масло, крупными каплями падающее на кожу живота, пальцы Серкана, выводящие узоры на коже, спускающиеся все ниже и ниже, проникающие в неё, такую разгоряченную, так пылко его желающую... а что было после — настоящий пожар, необратимый и оставивший на душах неизлечимые шрамы, прекрасные, вечные шрамы, и пусть они никогда не проходят. Очнувшись от хаотичного, обжигающего потока воспоминаний, Эда вздрагивает и поднимает на него потемневший взгляд. Серкан тем временем касается её лодыжки. — Позволишь? — тихо, с внезапной хрипотцой в голосе спрашивает он. Девушка кивает, высунув кончик языка и скользнув им по нижней губе. У Серкана кружится голова. Он осторожно обхватывает ногу Эды рукой, и она тихо ойкает, дёргаясь. — Больно? — Да, — Йылдыз морщится от боли, отводит взгляд, втягивая носом с каждой секундой накаляющийся воздух. Серкан плавно двигается к колену. Его движения почти механические, лишённые нежности — ровно до тех пор, пока он не обхватывает коленную чашечку, и девушка не вздыхает, а вместе с ней вздыхает и он. — Здесь больно? — наклоняется к её лицу — сам не знает, зачем. — Нет. Чуть выше больно, — Эда опускает взгляд на свое бедро. Кажется, будто ещё секунда, и весь этот домик взлетит на воздух от количества заряженных атомов на один квадратный миллиметр. Серкан поднимает ладонь выше, касается пальцами внутренней стороны бедра — не намного выше колена, но уже достаточно интимной части её тела, чтобы задержать дыхание и почувствовать, как вся кровь начинает отливать от головы и бешено нестись в единственном направлении. Эда замечает его изменившееся состояние. Улыбка рвётся наружу, но тут же тонет в плотно сжатых губах — ей тоже приходится чувствовать это желание, и за все те месяцы, что они не были близки, оно стало почти болезненным. — Нет, так не пойдёт, — новая версия Серкана вновь берет штурвал в свои руки. Он психует. Убирает руку от её ноги и под недоуменный взгляд девушки снимает с себя надоедливую куртку, бросая ту на пол. Брови Эды подлетают вверх. Он бросает одежду куда ни попадя? — Это не массаж. Нужно разогнать кровообращение. Едва ли это можно сделать сквозь ткань твоих... что это вообще? Как ты вышла в такую вьюгу в этих... колготках? Ей остаётся лишь закатить глаза. — Это не колготки, Серкан, но у меня под ними ничего нет. Я не буду раздеваться. — Предпочитаешь терпеть боль? — он вздёргивает бровь. — О, да прекрати. Если ты стесняешься меня, то в этом нет ничего такого. Мы партнёры, но по сути никто друг другу. Это акт милосердия. Ничего кроме. Я же не собираюсь на тебя набрасываться, или что ты там себе вообразила. От такого заявления глаз Эды начинает неистово дёргаться, давление поднимается, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Чёртов робот! В последнее время он совсем её не жалеет, будто испытывает на прочность, но сейчас... нет, это не просто очередная словесная пакость. Это вызов. А потому зловещая улыбка уже расплывается на алых губах Эды, и она кивает. — Хорошо. Будь по-твоему, Серкан Болат. Он напряжённо, будто чувствуя подвох, наблюдает за тем, как Эда сначала снимает сапоги, а затем приподнимается, стягивая с себя лосины. Конечно, он был уверен, что она не сделает этого, о, Аллах, Эда, ты что творишь... голубое кружево? Почему он не сомневался? Голова теперь не просто кружится. В глазах двоится, троится, он теряет рассудок, видя девушку в нижнем белье. Будто школьник, впервые нашедший где-то в подполье свой первый эротический журнал, Серкан уже чувствует затмившее его рассудок возбуждение. Член с каждой секундой становится тверже, кажется, вся кровь приливает к нему, так мгновенно, что практически болезненно — да что это за реакция такая? Он видел девушек в бикини, видел обнажённых, трущихся об него дам, он сам раздевал их или становился тому причиной, и ни одна из них не вызывала в нем столько чувств сразу. Возбуждение, конечно, превалирует, и он всеми силами пытается занять себя делом, только бы не наброситься на неё и на такие шикарные ноги прямо здесь и сейчас. — Серкан? — мурлычет Эда. — Ты в порядке? Он прокашливается и рассеянно кивает, снова кладя ладонь на её теперь уже голое колено. Что греха таить, Эда и сама сейчас не в самом добром моральном здравии. Только бы он не понял, как сильно она его жаждет... глубоко вздохнув и прикрыв глаза, она снимает с себя куртку и остаётся в одной лишь водолазке и нижнем белье. Серкан сжимает пальцы на бледной коже, плавно двигаясь выше. — Ещё выше? — он задерживает дыхание, когда его ладонь останавливается на середине её бедра. — Да, — глядя на него из-под опущенных ресниц, отвечает Эда. Небольшое путешествие по бедру Эды теперь сопровождается его пальцами, абсолютно осознанно касающимися его внутренней стороны и оглаживающими нежную кожу. Он сжимает её, но девушка молчит. Выше. Серкан жаждет растянуть удовольствие. Он боится, впервые так сильно чего-то боится — вдруг она попросит его остановиться или вовсе отбросит его руку в сторону, назвав извращенцем? Но Эда плавится в родных прикосновениях, она наслаждается, прикрывая глаза и затаив дыхание. Расстояние заметно сокращается, кожа её пылает, будто ожоги остались в каждом месте его касания (а таких, к слову, совсем немало), а Серкан стремительно теряет рассудок. Болат уже чувствует жар, исходящий от той точки, которой он больше всего желает коснуться, и когда его пальцы задевают тонкую ткань нижнего белья, он готов поклясться, его уже ничто не остановит. Но Эда накрывает его ладонь своей и соблазнительно улыбается, наклонившись к его уху. — Здесь тоже больно, — шепчет она. Страсть застилает глаза туманной поволокой. Серкан выдыхает весь воздух из лёгких, всем телом разворачивается к ней и, мягко схватив девушку за подбородок свободной рукой, крепко целует. Эда готова взвыть от счастья: это он, тот же поцелуй, совсем не изменился, такой же страстный, уверенный, каждым своим действием доказывающий, что она принадлежит ему. Обхватив шею мужчины руками, она улыбается сквозь поцелуй. — Тоже нужен массаж? — хрипло шепчет Серкан, надавливая на её промежность и улыбаясь тому, какой влажной стала ткань её трусиков. Их желание обоюдно. Это было ясно ещё в тот момент, когда они впервые остались наедине, на расстоянии пары сантиметров друг от друга. — Это очень важно, Эда, ты же понимаешь. — Конечно, господин Серкан, я настаиваю на срочной медицинской помощи... Последнее слово тонет в стоне удовольствия — отодвинув нижнее белье, Серкан проникает между половых губ средним и указательным пальцем и начинает массировать пульсирующий от бешеного желания клитор. Всё плывёт, кружится, пылает и леденеет от его действий, он и сам стремительно сходит с ума, едва сдерживая желание наброситься на неё здесь и сейчас. Кто она такая, эта Эда? Безумная девчонка, что накинулась на него с кулаками и все кричала о какой-то их неземной любви. Сумасбродная, принципиальная, импульсивная, она ведь совсем ему не подходит — так ведь? Серкан дарит ей ещё один поцелуй и понимает: В этой Вселенной нет никого совершеннее, чем она. Это он ей не подходит. Ледяной и педантичный, тиран в работе и робот во всем, что касается проявления любых человеческих чувств. Даже сейчас. У Селин День Рождения. Она, торт, эти грёбаные шарики ждут его где-то в параллельной Вселенной, но он не чувствует, что изменяет ей. Подобное ощущение посещает его лишь тогда, когда Селин влетает в их кабинет с этим своим пресловутым «любимый», и взгляд Эды становится таким пустым, таким стеклянным... в такие моменты Серкану становится не по себе. Все в груди сжимается и он спешит как можно скорее отправить Селин обратно в её мир, который не должен не иметь никаких точек соприкосновения с его миром. — Серкан, — шепчет Эда, чувствуя, как его движения начинают становиться жёстче, резче. Она обхватывает его щеки руками, заставляя мужчину сфокусировать взгляд на себе. — Что мы делаем? На секунду он замирает. Смотрит на её манящие губы, сглатывает и, качнув головой, усмехается. — Что-то необходимое и правильное для нас обоих, Эда Йылдыз. Он больше не уносится в размышления, а она вовсе не пытается его прервать. Наряду с треском поленьев в камине и завыванием вьюги этот небольшой лесной домик теперь заполняют звуки их сбитого дыхания, рваных поцелуев, летящей во все стороны одежды и глубоких стонов. Оставшись полностью обнажёнными, Серкан нависает над лежащей на спине Эдой. Он не может оторваться от её губ, попросту не в силах перестать её целовать. Спускается поцелуями ниже, на скулу, целует ключицы, задевает языком соски и крепко сжимает грудь. Она обхватывает его талию бедром и прижимается ближе к эрекции мужчины: ей не терпится как можно скорее снова стать с ним одним целым. Тогда, стараясь не задеть её раненую ногу, Серкан обхватывает напряженный член ладонью и направляет его к пылающему желанием входу девушки. Они оба замирают, уставившись друг на друга взглядами, полными безусловной, пусть даже и временно неглубоко спрятанной любви друг к другу, а затем он плавно в неё входит. Протяжно простонав, Эда выгибается в спине, а Серкан ещё пару секунд не позволяет себе начать двигаться в ней. Прислушивается к ощущениям. Будто он чувствовал это совсем недавно, эту эйфорию, эту дрожь по всему телу и вязкую волну удовольствия. Невероятно. Нечеловечески, сказочно... может, она фея? Обрывки памяти подбрасывают новое воспоминание, какой-то цветочный магазин, какую-то записку, но Серкан начинает ритмично в неё вбиваться, и все они рассеиваются вместе с туманной дымкой узнавания. Теперь нет ни Эды, ни Серкана, ни прошлого, ни будущего. Только этот момент. Абсолютное удовольствие и доверие, страсть, охватывающая рассудок, её сладкие стоны ему в ухо, его сильные руки, лежащие на её животе, капли пота, собранные на ключицах, искусанные губы, а вместе с тем и счастье, до краёв заполняющее обоих. Когда Серкан и Эда достигают разрядки, какого-то невероятно бурного оргазма, от которого ещё несколько минут дрожь и судороги проходят по всему телу, они немедленно прячут друг друга от этого безумного мира в кольце любимых рук. Эда ложится на его грудь, а он, тяжело дыша и глядя в потолок, совершенно неосознанно с силой прижимает девушку к себе. Так они и лежат, слушая сердцебиение друг друга и медленно проваливаясь в сон под убаюкивающее потрескивание поленьев и стук бьющейся в окна ночной метели. Вот только ей по-прежнему больно.