Ядовитое море

всё, что принято скрывать, показала всем назло. искал тебя по ментам, забирал тебя с сизо, снова выглядишь как блядь, и всё тело в синяках, так хотел тебя прижать, но ты вдетая

дергаю дверь. резко, бесцеремонно, и она поддаётся, отмагничиваясь. такие подъезды идеальны для закладочников, сующих траву куда-нибудь за щиток, но для меня мелковато. трава, тьфу ты. вы ещё меня позовите поиграть в куклы. вот и он. грязный, как вся моя жизнь, подъезд, обшарпанный, полутемный, остро пахнущий кошками и несбыточными, конфетными мечтами девочки-подростка, прячущей уродливые шрамы под яркими плетеными браслетиками-фенечками. скрипучий, зассанный лифт со сколотыми кнопками тягуче-паточно или скорее — пиздец как медленно, — довозит меня до девятого этажа. последнего. вдаливаю до хруста кнопку звонка, и, вспарывающая отвратительным трелями чепепную коробку, хаотично, до безумия, ощипанная ворона поёт по ту сторону двери, обитой подранным дермантином. девочка на пороге открывает дверь трясущимися руками. черты лица будто обоженно-восковые, худая до боли, как звезда героинового шика, экстракт сида и нэнси в одном флаконе, костлявые ноги, упакованные в спадающие джоггеры. девочка, блять. и круги глазниц с просвечивающим сквозь тонкую кожу каппилярным кружевом, космически-бесконечным, глаза — мыльно-синеватая призма отходняков, до блевания кровью и тремора. ее жизнь, как мне кажется, — побочка, где ломки, крики, судороги, капельницы, передозы и заново, по кругу. как карусель, с которой не сойти, и которая сходится вереницей огненных искр бенгальских огней, кипуче плавя сознание. безжизненная белая пакля волос, выженная пероксидом, спадает на влажный лоб, плечи опущены. — входи, — хрипит, а я умиляюсь. наливает на кухне в её берлоге — симбиозе отпетого нарка и проститутки — в издевательски-цветастые икеевские кружки; мне кофе, растворимый, скрипящий на зубах и предательски горчащий. пью из вежливости, хотя какая, нахуй, вежливость? так, одолжение. себе побитая жизнью статуэтка наливает водку и пьёт этот спирт, как воду. сардонически ухмыляюсь. мы обе знаем, зачем я здесь, к чему этот фарс. каждый ебаный раз. — дай что-нибудь, — умоляюще смотрит, её трясёт, хватает холодными белыми пальцами мои забитые руки. – ну пожалуйста, хоть что-то. мне так хуево, кость, очень хуево. ну прошу! я выдергиваю кисть из чужой, липкой хватки. как не помочь девочке, но за любую радугу, даже вздернувшуюся на потолке этого ебучего притона, с понтом квартиры, нужно платить. — сколько платишь, бэлла? — лениво тяну, а девочка-пиздец мнется, кусает мертвенно-бледные, бескровные губы и роется по кармашкам брюк, хотя и так видно, что там абсолютно ни-ху-я. шутки в пизду, эта наркоманка в натуре бэлла. сначала я вообще подумала, что это псевдоним, потаскухи такое любят. но с прижатым к бетонно-крошащейся стене еблом особо не повыебываешься. правда, блять, бэлла. подходит, как корове седло, если честно. она скорее герда, как из сказки андерсена – героиновая герда. — кость, я не могу работать без дозы, ты же знаешь. и у меня нет денег, — шепчет сорваным голосом, смотрит на меня с мольбой, но в то же время враждебно, и я неуютно ерзаю — в этой роли она неотразима. слезы стекают мёдом по наштукатуренному лицу, под густым слоем консилера она не просто бледная — ебаный мел. а самое голубое в мире море смотрит на меня тоненьким ободком той самой голубизны – почти всю радужку поглотили её зрачки в кумаре – матовые, бездонные и неподвижные. — как у твоих клиентов вообще на тебя встаёт? — стараюсь, чтобы она не заметила моих колебаний под её полудетским взглядом, который достаточно трудно терпеть. единственное, что осталось в ней хоть немного детским, даже несмотря на то, сколько грязи они видели и сколько ещё увидят. бэлла дергает худым плечиком, мол, хуй его знает, извращенцы всегда найдутся. трахать дитё, которому едва стукнуло восемнадцать, и даже не пухленькое, милое и воздушно-педофильское, а вот такое — едва живую героиновую тень в куцей юбчонке и с хищно заостренным личиком. когда я видела её маленькую, гулявшую по этому району с бабулей, то никогда не думала, что из неё вырастет это. у неё было круглое личико и русые волосы, светлая кожа и бескрайние чистые морские просторы, видные через прозрачнейшие окошки глаз. в следующий раз мы встретились гораздо позже и при иных обстоятельствах. изрытые псориазом ноги, выставленные напоказ в очередной блядкой юбке, стуча стриптизерскими шпильками, вытягивающими изящные ступни в дьяволовы копытца, мелко семенили за каким-то явно обеспеченным мужиком, благоухающим дорогим одеколоном. когда они прошли мимо, я из дурного любопытства пошла следом, аккуратно ступая за ними в дорогих бесшумных кедах. выглядело это комично, потому что блондинка и без каблуков была выше его где-то на полголовы точно. но, как говорится, мем смешной, а ситуация страшная. все это отступает на второй план и абсолютно неважно: пол, раса, возраст, внешность. главное в клиенте была его платежеспособность. меня едва не вывернуло, когда этот хер развернул её раком к стене в каком-то заброшенном переулке и вставил до самого корня, не боясь разорвать хоть и натренированный, но хрупкий организм. мне было её жаль, правда, пока не увидела, что этой повелительной шлюшке, возможно, даже приятнее. лучше сыграешь — проникнется, оставит больше, да? но даже если она играла, то мега-убедительно. – когда я в ломке, ни у кого не встаёт, – убитым голосом шепчет бэлла, а я теку от этой интонации, от этого трясущегося тельца, от выпирающих в самых неожиданных местах косточек. ебаный ты боже, как же мне это нравится. тяну её за хрупкое запястье, и она тихо-тихо говорит: — не надо, — а меня берет злоба. чем я хуже того мужика и тех остальных, которым она без колебаний подставляет вагину и рот, потом собирает с пола грязные деньги, которые они ей кинули? бью наотмашь её по щеке, а из носа скатывается капля крови, карминно-красная, такая удивительно-алая на белом мраморе её лица. бэлла шмыгает носом. хотя мне надо учиться сдерживаться, она же всегда говорит «не надо». я могла бы уже и привыкнуть. — надо. сжимаю щеки пальцами и целую, проникая языком в рот, которым она ублажила столько членов, но тем не менее отвращения не чувствую, только лёгкий привкус металла и этанола. но бэлла напряжёна, как эспандер, поэтому даю ей немного любви авансом. любовь-любовь-любовь. ну же, полюби меня. любовь в стекольно-бритвенном экстазе бьёт по ноздрям и развязный оскал прорезает её бледное лицо: — хочешь поразвлечься? — с той самой интонацией, от которой, по-видимому, и встаёт у всех мужиков. эта грязная пошлость и её детский, чертов детский взгляд, эта наивность, сочащаяся отовсюду... невъебенно хороша. я завороженно, проглотив остатки кофе, киваю. она садится мне на бедра, и бретелька майки падает с костистого плеча. этого было достаточно. заменитель любви в порошке и заменитель любовника в дилере, и сегодня ночь удалась. и пока я любила её, она тихонько постанывала, закатывая глаза. надеюсь, что ей было приятно, и не только из-за трипа. возможно, в эти моменты она была прекрасна, свежа и юна, с мутно-незабудочными глазами маленькой бэллочки, которая любила бабушку. под одеждой у неё много шрамов: подростковое ебанько, клиенты-садисты, драки, псориаз. она эстетична, но эстетична по-своему. её нельзя назвать красивой, но она привлекательна, и на несколько часов я могу представить её своей. она мягко обводит татуировки над бровями. пальцы холодные и меня передергивает, но я позволяю ей касаться меня. я позволяю ей больше, чем кому-либо ещё в этом ебаном мире. зрачки крошечной галькой тонут в бескрайней незабудочной голубизне — как чёрная сердцевинка. я позволяю её морю омыть меня всю, насквозь, проникая во все поры и впадинки. в этом прекрасном море уйма всякой дряни, которая разбавляется солёной водой во время прилива. потом наступает отлив, и мы с ней обе полны дерьма. и с каждым разом все меньше моря и больше яда. *** рассвет встретил нас мокрых и липких, в душной комнате, выдохшихся и обессиленных. рассвет — маленькая жизнь, ну или как там, блять? бэллу ещё чуть подпирало, поэтому она лежала спокойно, не трясясь, и смотрела на меня, улыбаясь. скалясь. она давно не улыбалась трезвой и, вроде, уже забыла, каково это. – бэлл? – вытягиваюсь в струнку на стареньких, с советскими печатями в углах, простынях, которые, походу, достались бэлле от её бабушки. – ммм? – она поднимает светлые ресницы на меня. – ты улыбаешься без наркоты? – только когда мне нужно «кончить» под очередной тушей, – усмехается, говоря эту мерзость, – кстати, с тобой не так. с тобой хорошо. блять, почти признание в любви. бросаю что-то вроде «понятно». разговор не клеится, да и вообще, мне уже пора. кладу на прикроватную тумбочку честно отработанный чек с половиной грамма чистого-грязного суррогата моря. пока я одеваюсь, она подползает ко мне ещё ближе, ещё теснее, хрустя простынями и костями, шепчет тихо-тихо. голос шёпотом ветра касается ушей, ловящих его за призрачный лоскуток: — иногда мне просто дико, невыносимо хочется жить. — ты будешь жить, — пиздеж. каждый день на рассвете «мы» умираем. я ухожу, а бэлла в очередной раз травит свое внутреннее море, тихо шумящее под кожей.