По разбитым улицам ночного города

      Опустевший город накрывало серое полотно, сверкающее витиеватыми узорами. Они вспыхивали возле высоких зданий-громоотводов, чьи окна давно погрузились во тьму. Крупные холодные капли разбивались об асфальт, задавая ритм размеренной музыке. Сейчас здесь хозяйничает природа. Не жалеет ни бродячих животных, продрогших до костей, ни людей, покрывшихся гусиной кожей под промокшей одеждой.       Беспощадно портит поношенные кроссовки, когда те случайно наступают в большую глубокую лужу. Брызги капель в момент растворились на кирпичной стене, оставляя на память потемневшие пятна. Обувь бесповоротно испорчена. Старая подошва пропустила поток воды, который охватил всю ступню молодого парня. Недовольно морщится, но продолжает спешно следовать намеченному курсу, прикрывая свою голову капюшоном красной толстовки. Бесполезно.       Он весь промок, его ноги трясутся как у зависимого от дозы наркомана, а темные волосы неприятно липнут к скулам, заставляя каждый раз по-новому заправлять их за ухо, пряча за края плотной ткани. Все бесполезно. Но он почти дошел, почти добрался до своей цели. Цели, посетившей его неокрепший разум в третьем часу ночи.       За окном лило как из ведра, а он глупо уставился в потолок со сверкающими звездами. Пытался их сосчитать, загибал длинные пальцы под одеялом и кусал пересохшие губы. Водил глазами по наклеенным обманкам и сдерживал себя, хватался за простыни, комкал в кулаках и считал, мысленно продолжая загибать.       Желание снова прийти туда взяло верх. Он насчитал восемнадцать голубых остроугольных фигур уже во второй раз, когда одеяло резким и рваным движением поднялось ввысь, в момент падая на деревянный пол. Задевая мебель, шурша одеждой он в спешке покинул свою комнату, наспех закидывая на голову спасительную накидку. Она так и не смогла ему помочь. Парню, который уже не мог жить без этих вылазок. Ему не давала покоя мысль, что он так давно не приходил. Почти две недели принудительных пыток, когда он насильно забывал о моментах, которые хотел бы повторить. Он пытался, пробовал, старался. Не хотел думать, не хотел идти, не хотел. Ему стыдно. Он сорвался.       Ругает себя и все равно продолжает путь, который был набит уже три месяца назад. Три месяца в аду собственных мыслей, терзаний, вопросов и несуществующих ответов. Этот дождь, эти молнии, этот гром — они изначально всеми силами ограждали его от этого. И все равно, бесполезно.       Он слоняется по темным закоулкам сомнительного района, не боясь столкнуться с не внушающими доверия личностями. Он знает короткий путь, знает каждую тощую шавку в каждом загаженном углу этих улиц. Уверенно идет быстрым шагом, уже даже не стараясь спрятаться от бьющих по голове капель.       Прибавляет скорость лишь под конец, завидев яркую неоновую вывеску входа местного заведения. Розовая, мигающая, красиво выведенная надпись, говорящая сама за себя. Сюда не ходят приличные граждане, не устраивают дружеские посиделки с едой и напитками. Сюда приходят отдохнуть. Расслабиться и забыть о своей семье хотя бы на время. Отключить телефон, откинуть лишние мысли и отдаться в руки профессионалам своего дела.       Он ступает по крошащимся ступенькам, с усилием открывая тяжелую дверь одной рукой. Как промокший брошенный щенок входит за порог погрязшего в грехах места. Пахло едким сигаретным дымом, дешевыми одеколонами и сладко-приторной дымкой, которая должна была перекрывать все это вместе с перегаром посетителей. Розовые огни на стенах, броские в глаза вывески и плакаты милых дам в неудобных для них позах, барная стойка с приветливо улыбающимся барменом, обслуживающий вдрызг напившихся посетителей — все это здесь есть.       Его тут уже знают, его уже запомнили и ему вновь улыбаются, отвлекаясь от заигрывания с усатым полным мужчиной, приветливо хлопая глазками. Блондинки, брюнетки, шатенки, тощие, полные, красивые и не очень, все, что твоя извращенная душа пожелает тут есть и даже больше. Им по-белому завидно, что высокий привлекательный парень, скидывающий капюшон с намокших локонов приходит далеко не к ним.       За эти три месяца он заучил свои действия до автоматизма. Проходит через пьяные возбужденные тела к невысокой стойке, облокачивается на нее локтями и произносит дрожащими обветренными губами кодовую фразу, которая всегда открывала ему двери в его личный маленький Рай. Всего три месяца назад его сюда привели друзья, гадко скалясь и едко ухмыляясь. Он позорно проспорил им, вынужденный у них на глазах оплачивать себе здешний час. Час, который заставил его каждую неделю срываться под ночь то в холод, то в дождь в это место. В место, которое он проклинал и обожал одновременно.       Ему отдают в руки карту, а он взамен достает из толстовки спрятанные от влаги купюры, проезжая ими по начищенному до блеска столу. Глубоко вбирает воздух и безошибочно отправляется на второй этаж, засовывая руки в карманы.       Ступеньки скрипят через раз, разбивая слащавые мотивы музыки с первого этажа. Наверху все тихо, ни шороха. Ручки горят красными огоньками, оповещая проходящих мимо о своей занятости. Он идет в самый конец темного коридора, докуда едва ли достает неоновая лампа. Прислоняет магнитную пластмассу и входит в комнату, объятую фиолетовыми пятнами. Большая двуспальная кровать, напротив которой удобно расположился журнальный столик и широкий кожаный диван. Прямо за ним в стене раскинулся солидный по размерам аквариум, бросающий яркий белый свет на всю комнату, разбавляя цветовую гамму. По правую руку комод для декора, а впереди за дверью по необходимости небольшая душевая. Он хорошо здесь все знает и помнит, где лежат бесплатные презенты для посетителей и где удобнее всего можно расположиться.       Его пробивает дрожь. То ли от холода, то ли от предвкушения. Снимает с себя мокрую толстовку и кидает ее на комод, накрывая источник света так, что фиолетовый свет теперь неравномерно падал на стены помещения. Темные синие джинсы все еще влажные и он ничего не может с этим поделать. Ему и не нужно. Тот, кто сейчас придет к нему — совершенно не волнуется о степени влажности одежды.       Ларри замирает, затаив дыхание. Он снова его увидит, прямо сейчас, прямо здесь. Снова. Три месяца назад он стоял на этом самом месте и нервничал. Нервничал в ожидании того, кто стал для него личным наказанием на спор. И все из-за Клер, симпатичной блондинки с потока, которая так игриво ему улыбалась каждый раз, когда он проходил мимо, закинув бомбер с логотипом университета себе на плечо, что невольно нутро приятно ежилось. Голубые глаза так искусно заигрывали с ним без слов, что при предложении его лучшего друга: «Спорнем она выберет меня?» — он на языке ощутил привкус легкой победы. «— Если она выберет меня, Кларк, ты снимаешь парня себе на ночь».       Группа толпящихся рядом хором поддержали ухмыляющегося шатена, который с вызовом уставился на удивленного одногруппника. «— Но если она выберет меня, Джонсон, то это сделаешь ты».       Клер не выбрала Джонсона, Клер снисходительно улыбнулась и ядовито произнесла ему прямо в лицо: «Как глупо». И правда глупо. Уверенный в себе Ларри Джонсон, лидер футбольной команды, лучший ученик на потоке и просто хороший парень теперь должен был ехать в пропахший потом паб, безумно волнуясь во время оформления заказа. В тот день мысль о том, что он должен будет спать с парнем заставляла его подавлять рвотные позывы. Ну а как же иначе, крутой парень и не выполнит наказание спора, которое сам же придумал? Он не готов был оставшиеся годы учиться, окруженный противными смешками у себя за спиной.       Его мутило, трясло, тошнило, живот скручивался в несколько узлов подряд, прося, чтобы тот ушел. Но внизу его ждали. Стая гиен под названием «друзья». Он с ужасом пронаблюдал тогда, как к нему вошли. На секунду все недуги оставили парня, когда он смог увидеть то, на что подписался.       Дежавю, как тогда, на проходе показывается стройная фигура, умно подчеркнутая обтягивающими черными джинсами и коротким свитером с длинными рукавами и воротом. Неприкрытый одеждой впалый живот был скрыт за сеточкой, открывая прекрасный вид на родинку у самого пупка. Ему сладко улыбаются, медленными и гибкими движениями закрывая за собой дверной массив, облокачиваясь на него спиной. Щелчок.       После него внутри загорелось пламя обжигающих языков. Сердце отчетливо отбивало ритм в его ушах, пока фигура неспешно подходила к нему ближе, томно прикрывая глаза и с придыханием приоткрывая влажные губы. Гигиеническая помада с его любимым персиковым ароматом поблескивала в слабом освещении. Ни единой ссадинки на мягкой коже. Голубые глаза с ног до головы осматривают знакомого и ненадолго прикрываются, чтобы уголки губ поднялись выше. Длинные голубые волосы раскиданы по худым плечам, закрывая вид на самое главное. На выпирающие через вязаную ткань ключицы, что снились ему во снах.       На плечо аккуратно кладут ладонь с покрашенными в черный лак ногтями и ласково ведут дальше, забегая в дебри каштановых волос, ложась на загривок. Подходят вплотную и прищуриваются, когда губы почти касаются друг друга. Это кружило голову, заполняя все мысли только одними лишь голубыми огнями напротив. Открывают рот и выдыхают горячий воздух в трескающуюся кожу. — Ты весь дрожишь, — приближается ближе, прикрывая глаза, почти касаясь. — Не волнуйся, милый, я согрею тебя, — легко целует, роняя душу парня в пятки.       Все, что могло уже замерло, в ожидании ласкового поцелуя перед началом. Только ради таких моментов он готов пробегать хоть сотни километров, лишь бы он вновь его коснулся.       Проходит свободной рукой по его груди, медленно, неспешно, смакуя каждую оплаченную секунду. Ларри не знал, почему этот парень работает в таком месте, в таком молодом возрасте. Не знает, почему он почти не разговаривает с ним ни о чем, кроме их дела. Не знает, почему не разрешает снимать его черный бархатный чокер, который всегда был у него на шее. Не знает, откуда под правым глазом глубокий шрам, тщательно скрываемый тональным кремом. Ему не хотят отвечать. Его игнорируют, улыбаются, затягивая в поцелуй.       Рука спустилась до границы одежды и юркнула под края футболки, тщательно оглаживая пресс. Счастливо улыбается прямо в поцелуй, чувствуя чужие мурашки. Джонсон мечтал, чтобы он был с ним каждую ночь и не за деньги. Не за символическую плату, которой пользовались многие клиенты. Он не хотел пользоваться. Но на краю сознания поднимал, что делает тоже самое, что и другие. Однако у него есть оправдание. Этот парень либо безумно хорошо играет влюбленного партнера, либо сам рад, когда к нему приходит именно он.       Ларри не знал. Не знал и боялся спросить, со всеми ли он так, каждому ли говорит, как любит его, как рад видеть, как соскучился. В студенте будто играет глупая детская влюбленность, надежда на платоническую любовь. Хочет верить, что он особенный, единственный такой красивый мужчина в его жизни. Он же видел в тот самый день удивленный блеск в голубых глазах. Он же видел, как тот был рад, с каким рвением его обнимали и целовали.       Тогда он просто не мог сопротивляться. Его как куклу повалили на кровать и сели сверху, делая всю работу за него. Он успевал лишь стонать от удовольствия, хвататься за оголенные участки кожи и срывать голос от приятных ощущений. Всего пару прыжков на его бедрах хватило для того, чтобы превратить наказание в награду. Его одурманили, заставили запомнить вкус персиковой помады, запах сладких духов и гладкие на ощупь ягодицы.       Он долго еще ходил по улицам города, обдумывая ту ночь. Ему понравилось, даже несмотря на то, что друзьям он скривил лицо и сунул два пальца в рот для антуража. Те посмеялись и похлопали его по плечу, повторяя: «Ну ты мужик, конечно, все стерпел». А проблема была в том, что он не терпел. Он искренне наслаждался, забывая всех тех милых дам из группы поддержки, всех однокурсниц. Их как будто кинули в корзину и удалили. Стоило только вспомнить длинные пряди голубых волос в его ладонях, как к горлу подкатывал ком. «Я не могу хотеть парня».       А оказалось, что может. Он смирился только тогда, когда ночью его замучил собственный стояк от откровенных снов. Тогда Ларри понял, что желать можно не только противоположный пол. Не только стройных пышногрудых красавиц, которые искрились радостными улыбками. Можно захотеть и стройное подтянутое мужское тело, одетое в привлекательные шмотки. Его до безумия бесила эта мысль. Он злился, рвал, метал, хотел и желал доказать себе, что нет, это все вранье, не может парень так поступать. «Не может, не должен, нет».       В стену летела его любимая гитара, разлетаясь в щепки и пугая соседний блок из спящих студентов. На пол падала настольная лампа, переставая освещать гневное выражение лица. Переворачивал свои вещи, учебники, тетради, разносил в пух и прах, не веря. Не хотел верить. Остановился только тогда, когда напротив него замер его двойник. Треснутое зеркало как кривое отражение показывало его уродливую сторону со съезжающим в другую сторону глазом и раздвоенной губой. Осколки сыпались на комод, оставляя темные дыры в раме. Он накрыл глаза израненными кровавыми руками и спустился на пол, облокачиваясь спиной о кровать. Ему было страшно. — Не отвлекайся, дорогой, я хочу, чтобы ты мне отвечал.       Ларри дергается, приходя в себя. Он сейчас не в том времени, на данный момент на него смотрят с такой теплотой и пресловутой томительностью, что хочется упасть. Упасть и вновь отдать себя во власть чужих волшебных рук.       Глупо улыбается и ответно обвивает талию в объятиях, возобновляя поцелуй. Они так долго целуются, лаская языки друг друга, что уголки губ стали поблескивать в приглушенном свете. Под ладонями настолько желанное тело, что не хотелось разрывать цепкий круг из сильных рук. Об него медленно трутся, постепенно возбуждая. Его бока оглаживают, задирая футболку все выше с каждым новым обласканным участком мягкой кожи. Туман забрел в его голову, оставляя лишь призрачную возможность осознавать, насколько нежен был их поцелуй. Медленно, размеренно, с настоящим наслаждением.       Он упивался моментом, понимая, что еще не скоро сможет снова припасть к этим губам, обнять его, не сможет вдохнуть его запах. Ему очень хотелось встречать с ним утро, а не уходить ночью обратно домой. Хотелось весь день проводить только с ним, рассказывая тому, как он влюблен, что чувствует, когда видит его. Сладко, приторно, почти до ментального кариеса на зубах. Тает от прикосновений, пока бабочки предательницы разрывают нутро на части. Сопливо и сахарно.       Хочется взять за руку и увести за собой. Так сильно, что ладони больно стискивают чужие приталенные бока, и слышится болезненный стон в поцелуй. Его обрывают и смотрят неизменно игриво. Он всегда так смотрит. А Ларри хочется видеть и другие эмоции на его лице, помимо улыбки и закатывающихся в экстазе глаз. — Аккуратнее, мне же больно.       Ему посмеиваются на ухо, прикусывая мочку. Слыша это, Ларри скользит руками по спине вверх, обнимая за лопатки. Как можно стать ближе с тем, кто и так с тобой в постели? Они так близко и одновременно далеко, что все внутри колышется. Ему не хватает его, не хватает банальной ласки от человека, который так глубоко проник в его сердце.       Влюбиться в проститутку мужского пола — звучало как приговор на суде, нежели как описание высоких чувств. Ему больно. Морально больно. Он мечтал, чтобы этот парень не работал здесь, никогда не попадался ему в жизни на глаза. Но все случилось так, как случилось. И прямо сейчас он млеет от горячего языка на своей шее и нежных рук, поднимающих футболку почти до самых плеч.       Накрашенные ноготки водят по коже в опасной близости оставить после себя покрасневшие разводы, а рот умело засасывает кожу, доставляя удовольствие, но не оставляя видимых следов. Метки ставить нельзя, иначе выпишут штраф. Нельзя даже закусить чужую губу, зализать ранку и после прийти вновь, чтобы ее проверить. Нельзя. Ни тому, ни другому.       С него снимают слегка влажную от толстовки футболку и не спеша опускают рядом с ногами. Голубые глаза осматривают спортивную фигуру, жадно запоминая все изгибы. Касаются губами правой груди, целуя. Руки продолжают царапать спину, гладят ее, чтобы в конце прижать к себе так сильно, чтобы парень ощутил всю симпатию, которую к нему испытывают.       Губы спускаются ниже, касаясь торса. Проводят тонкую линию по середине живота влажным языком, останавливаясь на границе с грудью. Смотрят на него снизу и намеренно тянут за ремень, притянув к кровати, чтобы сесть на ее край. Сидят напротив ширинки и продолжают сладкую тягучую пытку, целуя участки кожи рядом с пахом. Обводят языком тонкую грань между одеждой и медленно расстегивают кожаный ремень. Снова поцелуй, звук опущенной собачки и Ларри становится легче. Руки сами тянутся к волосам, зарываясь до самых корней, ощущая приятные щекочущие пряди.       Смотрят снова на него и кривят губы в игривой улыбке, зубами оттягивая ткань нижнего белья. Это всегда безумно заводит, когда он так смотрит, играется, тянет. До боли в паху, но внутри все как медовая лента, ложащаяся на дно нутра. Он ощущает язык на головке, прикрывает глаза и затаивает дыхание. Дрожит, когда ведут по всей длине и берут в рот его конец, обильно смачивая слюной, обводя горячий круг. Ему нравится до спазмов внизу, как лижут, берут в руку и помещают в рот.       Когда же он в полной мере ощущает тепло чужого горла, то издает утробный стон, сжимая волосы в руках крепче. Всего наполовину внутри, но уже готов кончить, просто потому что это голубоволосый парень, к которому он всегда бегал, пренебрегая сном.       Движения головой выбивают последние остатки кислорода из легких, заставляя часто дышать, перебивая вздохи полустонами и громкими вскриками, когда голова насаживалась до конца. Давятся, выдавливая из глаз несколько несерьезных слезинок. Наверное, это звучало бы как комплимент для обычного клиента данного заведения, но Ларри искренне оттягивает голову назад, чтобы тот мог вздохнуть. И снизу вновь поднимают глаза, продолжив улыбаться. Ему, видимо, это действо очень понравилось. А какое из двух именно, мог знать только он сам.       Меняется характер движений, и темп головы заметно ускоряется. Заглатывает до самого основания и резко выводит орган изо рта, облизывая губы. Ларри любил такие переходы, когда томительное ожидание перерастает в жгучее желание. Когда он чувствует и слышит, как много слюны между ними, и он стонет. Громко, протяжно, начиная помогать бедрами. Это полноценный оральный секс, что кажется ему чем-то особенным.       Выходит сам, когда чувствует, что скоро кончит. Отпускает пряди и наблюдает за тем, как высовывают язык, с конца которого тянется тонкая нить слюны, а глаза блестят в полумраке. Такая картина часто представала перед ним после долгих перерывов, когда до зуда под кожей хотелось увидеть ее снова. И он, наконец, увидел.       Губы смачивают и тянут руки к джинсам, чтобы опустить их до колен, а затем снять. Целуют в кубики пресса и откидываются на руках назад, задирая голову повыше. Он видит, что за воротом свитера находится его чертов чокер, который не дает ему покоя. Руки чешутся сделать желаемое. Заглянуть за границы дозволенного.       Теперь черед Ларри сделать хоть что-то. Он нависает над ним, ставит колено между ног и целует. Ему совершенно плевать, что делал этот рот только что, его это наоборот только больше заводит. Обводит руками открытый живот, бока, перемещается на спину и укладывает на простыни полностью, вылизывая губы, перед тем как отстраниться. Под ним лежит его головная боль, по которой он чертовски долго скучал.       Закрывает глаза и выдыхает, перед тем как ладони потянулись к темной материи. Неспешно тянет вверх, ему помогают, поднимая руки, и перед его глазами предстает то, чего он не ожидал. Плотный широкий чокер сполз с места и взору парня предстал след. Странгуляционная борозда. Он замер, оставив голубоволосого в процессе снятия свитера. Внизу закопошились, заметив, что никто не спешит раздевать его дальше, оставляя в таком глупом положении. — Сними с меня его, чего ты ждешь, малыш?       Его вежливо просят приглушенным голосом из-за прикрытого тканью рта. Шатен послушно дотягивает вещь до конца и бросает недалеко от кровати, расставляя руки по обе стороны от лица молодого парня. Ему тут же улыбаются и закусывают губу, пальцем задевая край сетчатой майки — последний элемент верхнего комплекта. Ему намекают, чтобы тот следовал дальше намеченному курсу, а он продолжает смотреть на шею. В голове заворошился рой мыслей: «Кто посмел? Кто вообще мог такое сделать?»       Эмпатия мгновенно заполняет его до краев, и он тянет успевшие согреться в волосах пальцы до открывшегося участка кожи. Ласково касается одними подушечками и впервые видит на лице напротив другую эмоцию. Страх. Игривые огни тухнут, зрачок сокращается до размера бусинки. По его руке больно шлепают тыльной стороной ладони и поправляют бархатную ткань, возвращая ту на место. Тело под ним задрожало, смотря на него так, словно он какой-то маньяк, который только что оставил ему эту самую отметину. — Сал.       Вздрагивает, услышав свое имя и отводит взгляд. Ларри готов разрыдаться на этом самом месте, видя, как слезятся глаза парня, как ему боязно и неуютно.       Опускается ниже и крепко его обнимает, обвивая стройное тело в своих руках. Не хочет, чтобы Сал работал здесь, чтобы спал с другими мужчинами, чтобы говорил кому-то другому эти приятные слова. Его вырвет, если узнает, что он не один такой, не единственный.       Целует шею, прямо через чокер и чувствует, как под ним замерли. Впали в ступор и не двигаются с места, боясь что-то сказать или сделать. Просто держат руки на плечах и ждут, будто что-то должно произойти. Время идет, а Ларри тратит его на всякую ерунду, как могло бы показаться обычным клиентам. Но шатен использует свое время так как того хочет, и он желает быть с ним как можно ближе. Такие моменты ценнее любого горлового минета, который мог запросто сделать этот парень.       Но его обрывают, не давая даже шанса. Резко толкают, переворачивая на спину. Садятся сверху и меняются в лице. Ларри удивленно вскидывает брови, когда не видит ни следа от былого страха. Парень умел вести себя с клиентами. Сал самостоятельно снимает с себя сетку и берет чужие руки в свои, чтобы положить их на грудь. Наклоняется ниже и легко целует в губы, сразу отстраняясь. — Не думай ни о чем, солнце, наслаждайся.       Ларри бурно выдыхает, когда чувствует, что с его напряженного органа встали. Гибкое тело становится на ноги и развратно выгибается в спине, расстегивая джинсы и медленно снимания их в полусогнутом положении, продолжая стрелять глазками. Забывает, как дышать, когда постепенно появляются оголенные бедра, ноги и икры. Когда на него снова садятся, пристроившись ягодицами так, чтобы член был точно по середине. Когда возобновляют мокрый поцелуй, ласковые касания по коже и нежные слова на ухо, чтобы тот расслабился, словно ничего и не было. — Ты сегодня необычайно красив, Ларри.       Голос дурманил, отвлекал. Полностью голый, с одним лишь чокером на шее. Он был до ужаса красив. До ужаса прекрасен.       У шатена не было сил сопротивляться, когда он услышал знакомый рвущийся звук упаковки. Смотрит как меняется позиция любимого тела, как презерватив касается головки и как влажные губы любовно захватывают кольцо резинового материала, медленно раскатывая его во всю длину. Несдержанный стон заполняет комнату. — Ну-ну, я ведь даже еще не начал, — соблазнительно посмеивается, закусывая тонкую кожицу.       Заигрывает с ним так, словно его проблема не имеет никакого значения. Будто Ларри не пытался сейчас его утешить и дать немного заботы. Все выглядело так, будто этому человеку не нужна его любовь.       Голос задрожал, стоило только почувствовать теплые стенки подготовленных мышц. Податливые бедра с наслаждением опускаются максимально низко. Глаза наигранно закатываются наверх, причиняя душевную боль.       Ларри стонет, до боли в горле каждый раз, когда тот скачет на нем. Он мог только смотреть на все это снизу и постанывать, не в состоянии остановить или помочь. Все делают за него как в их первую ночь, которая выдалась самой запоминающийся из всех. Тогда у него искры из глаз летели, наблюдая за подпрыгивающими в темп волосами, как стонут, как пыхтят, как закусывают губу и сейчас все повторяется.       Сверху стараются выдавить из себя максимальную эмоцию, показать, как сильно ему хорошо, как ему замечательно. Ларри просто не мог принять ту мысль, что это не его парень, не его человек, он не скажет никогда искреннее: «люблю», никогда не отдастся ему по доброй воле, никогда. Так обидно от этих мыслей, когда прямо сейчас на нем прыгают, кричат, по-актерски заводя глаза.       Время неуловимо ускорилось, а он все смотрел, тяжело дышал и думал о том, в какой кромешный пиздец завел его случай. Как он сам, собственными руками привязал себя к парню, который никогда не пойдет с ним в кино или ресторан, не заговорит о следе на шее, никогда не расскажет про шрам под глазом. Он обречен на бесконечные боли внутри себя, терзания и мучения.       «Зачем?» — вопрос в голове он задал самому себе. Зачем пошел к нему во второй, третий, четвертый раз? Зачем ввел в привычку, зачем пытался быть обходительным и ласковым, если все равно его, как и всех, опрокинут на спину и трахнут, потому что время — деньги? Без чувств, без эмоций, точно так же, как и всех.       Он не знает, как сдержать слезы, которые текут из его глаз и не знает, что сказать сверху сидящему парню, который почти довел его до грани. Не знает, что сказать удивленным голубым глазам, которые видят, что под ним плачут. Просто закрыли веки и до боли в костяшках сжимают покрывало. Какое чудо, он смог увидеть две новые эмоции за этот вечер. Но они все равно ничего не значат. — Я… Тебе больно?       Сал непонимающе привстал и насадился снова, не видя на лице ни грамма сопротивления его действиям. — Не там, — поднимет свой корпус и сжимает красивое тело до хруста костей, утыкаясь носом в измученную кем-то шею.       Он не знает, как поступить, что сделать, что сказать. Его накрыли эмоции, которые он держал в себе все эти три месяца, и они вырвались наружу, как только его поддержку отвергли, не обняли в ответ, промолчали, холодно опрокинули на постель, и натянули на лицо притворную ухмылку. Он просто прохожий, не заслуживающий любви даже проститутки. Даже он, который множество раз шептал ему на ухо, как его любит, просто лгал. Из его уст выходила лишь ложь, в которую мог поверить разве что глупый Джонсон.       Сал застыл, совсем не понимая, что происходит. Он хлопал ресницами, осматривая комнату за спиной своего клиента. Но на ум ничего не приходило. — Где у тебя болит, солнышко? — неуверенно спрашивает, положив руки на плечи.       Ларри выпускает поток воздуха в шею и мучительно стонет, чувствуя ком в горле. Ему плохо, больно, противно. Он просто идиот. Придурок, купившийся, поддавшийся детской наивности. Обманул самого себя. Все время обманывал. — Сал, скажи мне, ты со всеми разговариваешь точно так же?       Просто хочет узнать, быть уверенным в своих домыслах. Чтобы с чистой совестью сюда больше не возвращаться. Это не может длиться вечно. Не может постоянно жить такая глупая любовь, выдуманная маленьким мальчиком. Не может. — О чем ты говоришь? — искренне не понимает, отстраняясь, в попытках заглянуть в глаза.       Он считает все это бредом. Это чистой воды пытка. Ларри просто уже не мог терпеть. — Всем ли ты говоришь, что любишь их?       Парень замолкает, услышав эти слова. Прикрывает глаза и грустно смотрит на заплаканное лицо. Ларри стыдно, что ему приходится его таким видеть. Он правда устал. Устал от всего, что его окружает, от мыслей, чувств, боли. Просто уже не знал, как решить свою проблему, как лучше поступить. Решился сегодня расставить все точки над нужной буквой и пойти дальше. Туда, где его не будут тянуть на дно, подбивая на ужасные мысли. — Это просто моя работа, милый, — тихо шепчет, попутно вытирая с щек скатившиеся слезы. — Я говорю то, что от меня хотят услышать мои клиенты, — виновато спускается глазами вниз, чувствуя, как внутри него падает чужое возбуждение, а в карих глазах сгорает последняя капля надежды на иной ответ. — Извини меня.       Отвечает легко. Будто это вопрос из школьной программы или его спросили, сколько сейчас время. Шатен роняет голову на плечо и замолкает. Слышать правду больнее, чем до нее догадываться. Не сделал ли себе хуже? Он не знал. Не мог дать себе ответ на свой же собственный вопрос. Просто не был в состоянии. Его штормило. — Кажется, мое время вышло.       Сала усаживают рядом и встают за своей одеждой, оставляя в полном непонимании. Он не мог понять, о каком времени говорил Ларри, потому что в запасе было его еще полно. Но имелось ввиду другое. Его время, предоставленное волей случая подошло к концу еще в первый день их знакомства. Когда ему фальшивым голоском прошептали во время затянувшихся объятий: «Ваше время вышло».       Он был прав, вышло. Пора закругляться, пора просто забыть про все, что было и пойти дальше, хватит топтаться на одном месте, грезя о ком-то таком, как Сал. Бесполезно. Это так не работает. Любовь не может образоваться из ниоткуда, когда покупаешь время другого человека. Тебя априори не могут полюбить, когда ты пользуешься подобными услугами. Он с самого начала был обречен на провал, на боль и страдания.       Одевается и оставляет карту от комнаты на комоде, подходя к двери. Одежда еще влажная, а внизу чувствуется неприятное неудовлетворение. Но больше он не пойдет на поводу у своего начала. Впредь он хочет думать головой.       Смотрит на Сала, который так и продолжал сидеть на одном месте, внимательно наблюдая за тем, как от него раньше времени уходит его клиент. И не шевелится, молчит, даже не моргает. Значит, так тому и быть. Значит, не судьба.       Дверь тихо закрывается и Ларри тщательно старается отыскать в своих карманах сигареты. Они размокли и не поджигались. Начал закуривать прямо на ступеньках, безуспешно щелкая старенькой зажигалкой, ловя краем уха противную музыку. Если он где-нибудь еще ее услышит — его стошнит.       Проносится перед глазами непонимающего парня за стойкой и удивленных девичьих взоров, которые сменили своего ухажера уже на другого. Терпит боль, когда стучит по двери одной рукой, распахивая ту наружу, и все же закуривает самую сухую сигарету, которую смог найти в пачке.       Внутри одновременно тяжело и пусто, будто вырвали большую часть, оставив груз в несколько килограммов. Мечтает уже поскорее вернуться домой, чтобы уснуть и наутро выкинуть все чертовы звезды со своего потолка, которые загорались по ночам ненавистным ему теперь цветом. Он больше не хочет видеть ни одной голубой обманки в своей жизни. Больше сюда не вернется и не вспомнит о том, как быстро билось сердце при появлении блестящих голубых глаз. Ведь это бессмысленно. Эти глаза никогда бы не посмотрели на него по-другому. И он никогда бы не смог ощутить особое тепло его рук. Никогда бы не был тем, кого ждут. Потому что это все обман, уловка. А он был лишь потребителем, которым бесстыдно пользовались.       Прислоняется спиной к холодной мокрой каменной стене и съезжает с нее вниз, садясь прямо в лужу. Запрокидывает голову назад и до боли щурится, стукаясь макушкой о твердую поверхность, отчетливо чувствуя, как закололо сердце. Его первая любовь оказалась самой чистой и самой неудачной на всем белом свете. Мигающая звездочка на потолке комнаты больше не светит даже ночью.