Бусины из битого нефрита

Внезапно появился новый член семьи, а это не то, с чем можно просто смириться. В любом случае он уже приехал, и вышвырнуть его не получится. В гостиной напротив двери стояла пара кресел, слева — диван и телевизор, справа — круглый банкетный стол. После того как Дин Ханьбай дал парню имя, он уселся на диван, и, скрестив ноги, уставился в экран телевизора. Как лидер он ясно обозначил своё решение, потому братья не стали ему перечить. Сейчас же Дин Эрхе искал причину скорее уйти в восточную часть дома, Дин Кейю стоял за диваном и, как и Ханьбай, смотрел телевизор, младший — Цзян Тинген — не мог усидеть на месте и просто ходил взад-вперёд. Но никто не проронил ни слова. Цзи Шенью топтался на толстом ковре и нервничал, а по его спине градом стекали бусинки пота. Он первый раз приехал на север, полагая, что лето тут прохладное, и никак не ожидал такого пекла. Никто не знал, что делать. Не осмеливаясь даже сдвинуться с места, Цзи Шенью почувствовал себя непрошенным гостем, занервничав ещё сильнее. Дин Яншоу и Цзян Шулиу всегда были любящей друг друга парой и после недельной разлуки болтали без умолку вплоть до того, что забыли про тихо стоящего Цзи Шенью, пока с криками не вбежал Цзян Тинген. — Дядя, это твои ящики стоят у входа? Цзи Шенью отреагировал раньше остальных и оглянулся на Цзян Тингена, но после вернулся, встречаясь взглядом с Дин Яншоу. Тот указал на него ладонью и сказал: — Это вещи Шенью. А вы, — обращаясь с братьям, — в самом расцвете сил, так что поможете ему перенести их. Цзян Шулиу в недоумении произнесла: — Отнесите в... У Ханьбая задёргался глаз, когда Дин Яншоу сказал: — Он переедет к Ханьбаю, в комнату по-соседству. Разразился хохот, за который Кейю тут же прилетело от Ханьбая. Пусть Дин Ханьбай хотел возразить, но в его части дома пустовали две комнаты. Он встал, обошёл диван и, медленно подойдя к Цзи Шенью, раздосадовано произнёс: — Пойдём, пятый братец. Со стекающей по вискам испариной Цзи Шенью последовал за Дин Ханьбаем. Из-за напряжения дыхание его стало сбитым, а огромные ящики загородили весь проход, раздражая братьев. Дин Кейю скрестил руки на груди, усмехнувшись: — Даже невесты, переезжая к мужу, столько приданого не тащат. Дин Ханьбай пнул ящик лишь носком своей обуви, но Цзи Шенью тут же воскликнул: — Не трогай! Трое братьев обескураженно замерли, одновременно посмотрев на Шенью. Дин Ханьбай засунул руки в карманы и спокойно произнёс: — Не трогать? Хорошо, не буду. Переезжай сам. Цзи Шенью начал спешно извиняться: — Вещи внутри могут разбиться, я просто беспокоился. Давай не будем ссориться, брат. Существует поговорка: «Рука не поднимается ударить улыбающегося»*. Шенью сказал это без улыбки, смущаясь и сдвинув брови к переносице, но всё же протягивая руку, что Дин Ханьбай просто не мог злиться на него. Удовлетворённый проявлением своего авторитета, махнул рукой Дин Кейю и Цзян Тингену, чтобы те помогли донести оставшиеся вещи. Общими усилиями и в два захода ящики были наконец перенесены во двор. *Данная китайская идиома означает, что нельзя злиться на человека, если он раскаивается за свой поступок. Дин Ханьбай жил в окружении небольшого зелёного дворика, вход в который лежал через арку. В северном крыле было три комнаты: две спальни и один кабинет, а в южном — две: одна для хранения материалов, другая — мастерская. Несмотря на большое количество комнат, все они были небольшими, и три ящика полностью заслонили дверной проём. Цзян Тинген вытер пот и спросил: — Как будем самый большой заносить? — Может, просто придвинем их к стене? — произнёс из комнаты Шенью. — Так не пойдёт. — Дин Ханьбай отряхнул пыль с брюк. — Пусть ты теперь и живёшь здесь, но это моя территория, поэтому я не хочу видеть нагромождения из ящиков. Оставим только самое необходимое, остальное — на выброс. Нечего дома хлам складировать. Цзи Шенью, не зная, из-за жары это или от гнева, весь покраснел: — Это не хлам, мне всё это нужно. Ханьбай отличался своей избалованностью, и больше всего его выводило из себя, когда ему пытались возразить, как сейчас Шенью. — Ты кому перечить пытаешься, южный варвар? Он остановился, умыл лицо и ушёл. Цзян Тинген и Дин Кейю, точно преданные собачонки, хвостом побежали за ним во двор. — Позови второго брата*, пойдём обедать в «Погоню за фениксом». *Речь идёт о втором по старшинству брате — Дин Эрхе. Дин Кейю радостно воскликнул: — Старший брат, как же давно я хотел их супа с кальмарами! — Какие кальмары? — Дин Ханьбай бросил взгляд на дверной проём. — Сегодня у нас жареный рис из Янчжоу.

***

В полдень стало ещё жарче. Цзи Шенью стоял на ступенях рядом с ящиками. Каким образом он должен их занести? Ему и чашку со стола взять нельзя без разрешения Ханьбая. Как быть, когда тот вернётся? Шенью ухаживал за своим учителем, даже когда тот был при смерти, а во время похоронной церемонии и её организации толком не мог нормально поесть, не говоря уже о полноценном сне. Помимо терзающей сердце скорби, ему спешно пришлось ехать с Дин Яншоу в другой, совершенно незнакомый город. Шенью стоял под палящим солнцем, не смея сдвинуться с места, боясь снова причинить неудобства. Уставший и раздосадованный, он не понимал, что ему теперь делать. Когда пришла Цзян Цайвэй, Цзи Шенью так и предстал перед ней: покрасневший, с испариной на висках и абсолютно дезориентированный. Она подошла, вытерла его пот и заговорила: — Я тётя Ханьбая. Моя сестра отлучилась в магазин за одеялом и так, по мелочи... Почему ты стоишь здесь? Появление Цзян Цайвэй немного привело Шенью в чувства, так что он благодарно рассмеялся: — Меня зовут Цзи Шенью, тётушка. — Я уже знаю, у тебя красивое имя. Это твой учитель тебя так назвал? — Цзян Цайвэй подтолкнула Шенью ко входу. — Ты из-за Ханьбая так расстроился? Не обращай на него внимания. У моего зятя высокие требования к ученикам: сколько бы старых друзей не предлагали своих детей в ученики, он не соглашался. Ханьбай не сказал, однако все эти ребята пусть и шумные, но очень талантливые. Ты приехал издалека, тебя приняли как достойную кандидатуру в ученики. Поэтому они пока что чувствуют себя неловко. Цзи Шенью поспешно сказал: — Я не опозорю мастера Дина, я ещё многому могу научиться. Он хотел сказать: «Я многое умею», — но всё-таки постеснялся. Цзян Цайвэй рассмеялась: — Сначала поешь, потом прими душ и отправляйся спать. Вечером будет прохладнее, сможешь продолжить с вещами.

***

Одежда Шенью лежала в отдельной спортивной сумке. Пусть вещи и были качественными, но их было не так много, и это заставляло людей думать, будто он остался без средств к существованию. Только Шенью вымылся и сел на кровать, как к горлу подступила истерика. Он не осмеливался даже лечь на подушку из-за своих мокрых волос, боясь быть вновь отчитанным Ханьбаем. На прикроватной тумбочке лежала «Война и мир», Шенью взял её и прочитал пару страниц. Его ужасно клонило в сон, поэтому книга была убрана на своё место, будто никто не прикасался к ней. Он не мог нормально уснуть, лёжа на краю кровати совсем неподвижно, словно покойник. Он вовсе не боялся Дин Ханьбая. Просто знал, как следует себя вести, когда ты зависишь от милости других людей.

***

А Ханьбай и думать забыл про Цзи Шенью. Пообедав, он вместе с младшими братьями отправился смотреть фильм, а после до заката катался на машине. Когда он зашёл во двор, то наконец вспомнил про новоиспечённого братца. Ханьбай остановился у зарослей бамбука и взглянул на ящики, что по-прежнему стояли около двери. Шагнув вперёд, он шустро вошёл в спальню и начал проверять каждый стол и стул, будто ведя инспекцию. Цзи Шенью испуганно сел на кровати, держа в руках книгу. Он так устал, что проспал до заката и только проснулся: ему вновь захотелось почитать, и, задумчиво полистав книгу, он сначала прочёл одну главу главу, а потом ещё одну и ещё, совершенно потеряв счёт времени. Дин Ханьбай подошёл к краю кровати: — Ты ведь не уронил мою закладку? Цзи Шенью опустил взгляд, пытаясь найти её; меж страниц книги закладки не было. Он торопливо осмотрел кровать и пол и в панике спросил: — Я не видел никакой закладки. Как она выглядит? — Золотая, с ажурной резьбой и облаками. — И подчеркнул: — Золотая. Шенью наклонился, поднял свисающую с постели простыню, но и под кроватью закладки не было. Книга будто стала раскалённой в его руках. Чувствуя себя абсолютно беспомощным, он быстро положил её и выбежал из комнаты. Шенью достал ключ и открыл один из своих ящиков, однако нащупал лишь старый свёрток с раздробленным нефритом внутри. Дин Ханьбай удивлённо замер, посмотрел на него и спросил: — Что ты делаешь? Глаза Шенью блестели: — Я искуплю вину перед тобой. Он вновь склонил голову над ящиком, положил обратно неогранённый нефрит и вынул уже небольшую деревянную шкатулку. Приоткрыв её, Шенью засунул туда руку, а затем протянул Ханьбаю сжатый кулак, не показывая содержимого. Теперь Дин Ханьбай понял причину поведения Цзи Шенью, когда он пнул ящик. Оказывается, внутри лежали действительно ценные вещи. Цзи Шенью встал перед Ханьбаем, перевернул кулак и раскрыл ладонь: в ней оказалась платиновая серьга, инкрустированная жадеитом. Во всём мире не сыскать ничего похожего. Ханьбай взял её, осмотрел и нарочно спросил: — Это мне? — Да. Учитель передал серьги мне, чтобы я однажды подарил их своей жене. Цзи Шенью никогда не думал, что обзаведётся семьёй, но Дин Яншоу сказал, что Шенью стал не только учеником, но и сыном. Он должен считать это место домом, не создавая Дин Ханьбаю проблемы в первый же день и не конфликтуя с остальными членами семьи. Он никогда не встречал золотых закладок, но, глядя на обстановку комнаты, наверняка очень дорогую, понимал, что сможет отплатить за её потерю только самым дорогим сокровищем. Дин Ханьбай пристально рассматривал серьгу, не в силах найти слов, чтобы выйти из сложившейся ситуации. Он всегда считал, что чтение — это слишком сложно, поэтому все его закладки хранились в мастерской. Он солгал. И, вопреки его ожиданиям, этот человек ему поверил. — Я же парень, зачем мне серьга? — Передашь своей жене. — Женюсь и подарю только одну? Почему ты не отдашь мне обе*? *В Китае мужчинам традиционно принято дарить женщине подарки на помолвку. Цзи Шенью вновь сжался: — Две серьги из платины, инкрустированные жадеитом, за одну золотую закладку. Вы, северяне, не упустите шанс воспользоваться случаем. Дин Ханьбай решил, что ослышался. — Что ты имеешь в виду под «мы, северяне, не упустим шанс»? Цзи Шенью задал встречный вопрос: — А что ты имеешь в виду, говоря «южный варвар»? — ...

***

Этой ночью Дин Ханьбай мучился от бессонницы, отчитывая себя за излишнюю снисходительность к этому мальчишке. Обычно он заставлял своего оппонента вспыхнуть от гнева, но Цзи Шенью был другим. Он не проявлял агрессию по отношению к Ханьбаю и не перечил без причины. Самое главное, что теперь Ханьбай завладел его самой дорогой ценностью. Он повернулся и уставился на прикроватную лампу. Эта серьга висела на кисточке у края лампы, зелёный жадеит, окутанный светло-жёлтым цветом, подчёркивал кропотливую работу. Цзи Фансю, должно быть, действительно любил своего ученика. Когда ты учитель, важно быть строгим, но когда ты отец, нужно уметь быть ещё и ласковым. Как только Цзи Фансю умер, Цзи Шенью сразу переметнулся к новому учителю, а значит, никогда не ценил любовь и талант своего прежнего учителя. Так казалось Ханьбаю. Дин Ханьбай раньше уже видел работы Цзи Фансю, и спустя столько времени испытал ностальгию, подумав о нём. Он приподнял одеяло, чтобы заглушить свой шёпот: — Мастер Цзи, Ваш ученик слишком непочтителен. Я помогу преподать ему урок.

***

Но, прежде чем он смог придумать, как проучить Шенью, Дин Яншоу установил правила для всех братьев. Первым было — «Не издеваться над другими». Цзян Цайвэй, наблюдая за этой гнетущей атмосферой, сказала: — Зять, да они одного возраста, скоро поладят. Дин Яншоу не любил ходить вокруг да около и сейчас смотрел сквозь линзы своих очков прямо на Ханьбая: — Я постоянно занят в лавке и не могу всё время следить за вами, поэтому если ваша тётя что-то заметит, то я сразу же об этом узнаю. Цзян Цайвэй замерла: — Кто вообще с самого начала раскрывает имя шпиона? Цзи Шенью стоял неподвижно. Он знал, что на сегодняшнем собрании Дин Яншоу должен был принять новое правило ради безопасности Шенью, и это только сильнее заставляло его нервничать. Если поначалу другие были недовольны его появлением, то сейчас он ещё и начнёт их раздражать. Дин Ханьбай же был недоволен больше всех. Не сдержавшись, он наконец заговорил: — Отец, ты просишь меня не задирать младших, но одно дело — простые люди, а другое — нерадивые ученики. Дин Кейю присоединился к нему: — Дядя, ты несколько лет наблюдал за нами перед тем как принять в ученики. Почему же всего лишь после семи дней отдыха в Янчжоу ты привез нового ученика? Дин Ханьбай почти рассмеялся от гнева: — Да пошёл ты! Отдыхал семь дней? Отец ездил на похороны! Цзи Шенью спокойно наблюдал за братьями. Когда Дин Кейю закончил говорить, Дин Ханьбай отругал его, Дин Эрхе молча кивнул головой, согласившись. Цзян Тинген, будучи самым младшим, тоже признал их правоту кивком. Шенью понимал, что все ревнуют его к мастеру Дин Яншоу. Нефрита много, каждый может ухватить себе долю, но когда часть забирает чужой, то это неизбежно ведёт к всеобщему недовольству. Отличался один только Дин Ханьбай: для него имели значение лишь навыки и талант. Если ты неуч, то готовься терпеть его насмешливую ухмылку. Ханьбай сел рядом с Дин Яншоу и положил руку тому на плечо. — Отец, давай сделаем так: пускай все пятеро братьев покажут, на что они способны. В сравнении я пойму, насколько талантлив ученик мастера Цзи. Он посмотрел в глаза Цзи Шенью и спросил: — Чжэньчжу, ты согласен? Цзи Шенью процедил сквозь зубы: — Да. Он ведь дал обещание больше не сдаваться. — Учитель, я могу изменить своё имя? Дин Яншоу почувствовал, как рука на его плече сжимается сильнее. Размышляя над намерениями сына, он понял, что неделя будет не из спокойных. Более того, хорошенько обдумав, он заключил, что «жемчуг» звучит неплохо. — Чжэньчжу? Молодой, нежный, благословенный. Думаю, это имя превосходно подходит тебе. Пока Дин Ханьбай ходил в мастерскую за материалами, поникшее лицо Цзи Шенью так и не посветлело. Ханьбай прошёл по тропинке, пинком открыл дверь. Мрак мастерской рассеяли солнечные лучи, освещая ящик и комод. Цзян Тинген не выдержал: — Брат, я думаю... Дин Ханьбай оборвал его: — Всё, что ты думаешь — херня. Цзи Шенью оторопел, но прежде чем он успел обратить свой взор, перед ним выросла высокая фигура Дин Ханьбая. В его руке лежала горсть агатов. — Выбери один. Солнечные лучи пуще прежнего осветили дворик и пять камней, лежавших на столе, будто ожидая, когда Цзи Шенью выберет. Шенью выбежал из комнаты и вернулся с ножом и кистью, сопровождаемый пристальными взглядами. Ещё не успев отдышаться, он уже начал тщательно изучать пять агатов разных цветов. Агат цвета голубиной крови, мирикитовый агат, алый, цвета киновари... Цзи Шенью вытянул руку и взял один — это был агат цвета голубиной крови. Подняв голову, он встретился взглядом с Ханьбаем. В глазах того читалось разочарование, будто Шенью не человек, а отброс, маленький кусок мусора. Цзи Шенью поднял кисть и начал рисовать прямо на камне. Он нарисовал сводчатую арку над горшком из бамбука; внизу линии были лёгкими, плавно поднимались вверх, где хаотично переплетались листья бамбука, не отражая направления ветра. Дин Ханьбай даже не хотел смотреть. Он присел на корточки и возился в клумбе с гвоздикой. Гвоздики, как и собственная фамилия*, ему нравились. Держа в руках любимый цветок, он отрывал отмершие стебли и увядшие листья. Когда он закончил и поднялся, Цзи Шенью как раз взял нож. *Фамилия Ханьбая 丁— Дин и 丁香 — гвоздика созвучны. Он медленно подошёл и уставился на Шенью, но, потеряв терпение уже через две минуты, схватил его за запястье: — Почему у тебя рука шатается? В кости играешь или в покер? Цзи Шенью ответил: — Я привык так. — Привык так? Привык не различать подлинность камней, привык рисовать слабые и беспорядочные линии, ещё, блядь, привык трясти запястьем, когда держишь нож! Дин Ханьбай внезапно закричал: — Я трачу время впустую. А тебе вообще не стыдно! Так и закончилось испытание. Остальные тихо шептались за спиной, но всё сводилось к насмешкам. Дин Ханьбай так разозлился, что трещал без умолку, задав Цзи Шенью сильную трёпку, будто от его безжалостной ругани дух Цзи Фансю найдёт покой на небесах. В одно ухо влетело, в другое вылетело. Дослушав, Цзи Шенью ушёл в комнату, запер дверь, сел на кровать и продолжил читать «Войну и мир». В глубине души он чётко осознавал: другие завидуют, что его взяли в ученики, но ещё больше они опасаются, что ему достанется часть наследства. В конце концов, все преемники учителя имеют право на акции. Не демонстрируя свой талант, он может ненадолго успокоить их. Что касается Дин Ханьбая, которого заботит только мастерство... Ну и чёрт с ним. Цзи Шенью взял в руки книгу, в которой не было той самой золотой закладки. Ночь оказалась для него бессонной и полной сожалений об отданных серьгах.