Бусины из битого нефрита

Никто не ожидал, что Цзи Шенью сможет превосходно справиться с итоговым экзаменом. Несколько братьев из семьи Дин получили хорошие оценки, но в доме не придавали большого значения учёбе. Дин Яншоу когда-то сказал, что резьба по камню — главное дело, а остальное имеет второстепенную важность. Также причина, по которой никто не ждал такой результат, заключалась в обычном поведении Цзи Шенью, он вёл себя очень тихо, услышать, как смеётся, ругается или серьёзно разговаривает, было фактически невозможно, перед людьми был спокоен, когда они поворачивались спиной, становился ещё спокойнее. За исключением Дин Ханьбая, никто не вмешивался в повседневную жизнь Цзи Шенью, но даже если Дин Ханьбай приближался к башне у воды*, всё равно не обращал особого внимания на каждый шаг Цзи Шенью. Впрочем, ему было известно, что Цзи Шенью ложился спать очень поздно, но даже если бы Ханьбай догадался об обучении, не стал бы ожидать успеха. *(近水楼台) образное выражение, означающее обладать выгодным положением, пользоваться особыми преимуществами. Накануне вечером он был тронут тарелкой тонкой лапши Цзи Шенью, разум затуманился, потому предложил Шенью и дальше забирать его с занятий, однако Ханьбай не был тем, кто смог бы позаботиться о другом человеке. Он встретил Шенью всего несколько раз, а потом стал три дня рыбу ловить, два дня сети сушить*. (三天打鱼两天晒网) образное выражение, означающее делать через пень-колоду. К счастью, на летних каникулах они оба избавились от этого бремени. Двери в мастерскую были закрыты, наконец-то Цзи Шенью сможет разок внимательно понаблюдать. Дин Кейю и Дин Эрхе протёрли станок и выбрали сверло. Через три-пять минут появился Дин Яншоу, учитель и трое учеников приготовились к занятию. Кондиционер не работал, в комнате полной нефрита было достаточно прохладно, Дин Кейю, как комар, пропищал: — Брат, он тоже будет с нами? «Он» указывало на Цзи Шенью, Дин Эрхе взглянул на Дин Яншоу, оставив вопрос без ответа. — Вы трое идите сюда. Дин Яншоу вымыл руки и сказал: — Небольшое ремесло легко изучить, но в нём трудно достичь совершенства. Вы все знакомы с техниками. Вы должны самостоятельно оттачивать мастерство. Не месяц, не год и не полтора, а беспрерывно всю жизнь. Дин Яншоу сделал паузу: — Шенью, Фансю когда-нибудь говорил это? Цзи Шенью ответил: — Учитель говорил, что в этом деле нельзя довольствоваться достигнутым, нужно совершенствоваться всю жизнь. На самом деле это касается всего. Перед Дин Яншоу лежал кристалл розового кварца размером со словарь Синьхуа. Он был не тронут природой, проявлял флуоресцентное свойство*, если взять его в руки, то камень передавал свою прохладу коже. Дин Яншоу сказал: — Для работы среднего уровня я не делаю набросок, а сразу смотрю, как пойдёт лезвие. *Флуоресценция — свечение в темноте. Перед созданием наброска нужно иметь идею, необходимо взять во внимание цвет и блеск камня, в основном никто не берётся сразу за резьбу. Не задумываясь, Дин Яншоу с безразличным видом крепко взял сверло и со звоном сделал надрез, повернул камень и снова сделал надрез. Всего четыре надреза, осколки разлетелись в разные стороны, следы были глубокими, казалось, в порезах не было никакого смысла, как будто материал испортили. В это же время Дин Яншоу сказал: Большая часть натуральных материалов полна изъянов. Этот кусок —высококачественный товар, принесённый вашим шигэ, но я хотел проверить вас, поэтому я его испортил. Всё же испорчен… Дин Кейю ощутил боль в груди, он боялся представить, в какое бешенство впадёт Дин Ханьбай по возвращении, Дин Эрхе спросил: — Дядя, мы поделим этот кусок камня? — Нет. Дин Яншоу сказал: — Оставим его цельным и посмотрим, что получится. После этого занятия Дин Яншоу отвёл Цзи Шенью в лавку «Резьба по нефриту», а Дин Кейю и Дин Эрхе остались. Два брата неторопливо убирали, жалея, что невозможно собрать все осколки за несколько минут. Дин Кейю спросил: — Брат, как нам работать? Если мы вчетвером будем одновременно его гравировать, то ничего дельного не выйдет. Дин Эрхе сказал: — Давай будем работать сообща с Цзи Шенью. Дин Кейю не изъявил желания: — Его навыки, мягко говоря, не очень. Они закончили уборку, и так как Цзи Шенью ушёл, обсуждение закончилось. Дин Кейю и Дин Эрхе волновались, что, вернувшись, Дин Ханьбай придёт в ярость, поэтому решили ничего не предпринимать. Цзи Шенью уже прибыл в лавку, сопровождая Дин Яншоу, чтобы вручную разобрать товар и решить, что выставить на продажу. — Шенью, тебе нравится учиться? — Я предпочитаю читать, а в чем дело, мастер? — Ничего такого, просто спросил. Дин Яншоу не ожидал, насколько хорошими будут оценки Цзи Шенью. Он также знал, что Цзи Фансю давным-давно переключился на антиквариат, поэтому не был уверен в решимости и заинтересованности Цзи Шенью в работе. Оправдывая своё имя, Цзи Шенью осторожно сказал: — Мастер, моя учёба задерживает создание новых изделий? Спросив, он сразу же объяснил: — Мне хотелось хорошо справиться с экзаменами, я вам как снег на голову свалился, поэтому думал заработать для нас хорошую репутацию. Дин Яншоу засмеялся: Не нервничай, я хочу знать, что тебе нравится. Что бы тебе не нравилось, мастер поддержит тебя. Однако Цзи Шенью ещё больше забеспокоился. Он отнюдь не был недоверчивым, просто не мог принять это, потому был в смятении. Дин Яншоу не обязан заботиться о нём. В этом мире еда и одежда стоят денег. Если у него есть совесть, то он должен отдать все силы на помощь лавке. Однако Дин Яншоу спросил, что ему больше нравится, и не стал ограничивать выбор. Цзи Фансю никогда ему такого не говорил. Цзи Шенью до самой ночи, когда вернулся домой, находился в раздумьях, он сел в коридоре, прислонившись к перилам, и уставился в одну точку. Его внимание не привлёк даже человек, который был одного роста с Дин Ханьбаем. Дин Ханьбай украл мороженое Цзян Цайвэй и, когда увидел, что Цзи Шенью сидит в смятении, решил побыть немного назойливым. Он прислонил холодную упаковку к затылку собеседника, тем самым помогая ему прийти в себя. Ханьбай присел рядом и сказал: — Разве ты не рад тому, что стал лучшим на экзамене? Цзи Шенью впервые получил похвалу от Дин Ханьбая, и так как тот оказался самым близким, Шенью пересказал Дин Ханьбаю слова Дин Яншоу. Дин Ханьбай продолжал есть. Выслушав, не поднимая глаз и бровей, он спросил: — Тронут? Цзи Шенью кивнул, и Дин Ханьбай сказал: — Даже если Мастер Цзи и мой отец относились к друг другу по-братски, даже если они могли носить одну пару штанов*, у них нет кровных уз, а ты не член нашей семьи. *(穿一条裤) образное выражение, означающее спеться, быть заодно, выгораживать друг друга. Услышать правду тяжело, поэтому её обычно никто не озвучивал. Цзи Шенью хотел заткнуть рот Дин Ханьбаю. — Не пойми меня неправильно, — продолжил Дин Ханьбай, — это разграничение* не означает, что чувства фальшивые, точнее, мой отец может переживать за тебя, как за сына, тебе не придётся беспокоиться о предметах первой необходимости всю жизнь, но он не может ругать и учить тебя, как родного сына. Он не может возложить на тебя обязанности, подобные обязанностям родного сына. *на родных и чужих. Цзи Шенью, по-видимому, понял и повернул лицо, чтобы посмотреть на Дин Ханьбая. Кровный сын съел мороженое и удобно опёрся на перила, как будто говорил об обыденных вещах: — Мой отец никогда не спрашивал меня, что мне больше нравится. Мне можно любить что угодно, но оно не может стать важнее работы, а даже если так и получится, я обязан отдать предпочтение работе. Он также повернулся посмотреть на Цзи Шенью и сказал: — Фамилия Дин — моя ответственность. Впервые Цзи Шенью увидел вблизи глаза Дин Ханьбая. Пара чёрных, как смоль, зрачков была невероятна тёмной и блестящей. Это вызвало у него желание медленно задать вопрос: — Ты считаешь, что занимаешься этим по собственной воле? Дин Ханьбай сказал: — Мальчики идут на поводу у своих желаний, а мужчины берут на себя ответственность. Я сам этого хочу. Но в глубине его сердца волна так и не поднялась: поддержание работы лавки «Продажа нефрита» было обязанностью, и он должен был обеспечить её процветание в будущем. Но эта работа необязательна. Предки выбрали эту сферу в качестве своей работы, разве будущие поколения обязаны делать всё так же? Почему нельзя выбрать самому? Дин Ханьбай смял упаковку с мороженым и на время заглушил внутренний конфликт. Цзи Шенью снова остался в коридоре один, слова Дин Ханьбая поразили его в самое сердце, обдумывание их окончательно утомило. Потянувшись, он направился обратно в комнату, чтобы лечь спать. Дверь кабинета со скрипом открылась, Дин Ханьбай поставил перед ней мешок с мусором и сказал выбросить его завтра утром. Цзи Шенью было всё равно, только на следующее утро увидел, что это на самом деле были фрагменты морских реликвий. Он давно надеялся заполучить их, поэтому схватил мешок и спрятался в комнате, чтобы полюбоваться. Эта куча вещей была отобрана, часть реликвий, которые были крупнее и не имели значительных повреждений, Дин Ханьбай оставил себе, а остальные были сломаны и испорчены. Цзи Шенью аккуратно всё сложил, в его сердце расцвели цветы*, будто нашёл утечку**. Снова выйдя из комнаты, он столкнулся с проснувшимся Дин Ханьбаем, но не успел спрятать улыбку. *(心花怒放) — образное выражение, означающее приходить в восторг. *(捡漏）Утечка — это жаргонное выражение в мире антиквариата, которое означает покупку ценного антиквариата по очень низким ценам. Дин Ханьбай был полусонный, на его глазах Цзи Шенью выбежал из маленького дворика. Уже и след его простыл, но казалось, что его улыбка всё ещё остаётся в свете восходящего солнца во дворе. Ханьбай не переоделся и в пижаме пошёл прямо в мастерскую, надеясь что-нибудь сделать на выходных. Вся семья просыпалась рано и шла завтракать в гостиную переднего двора. Когда Цзи Шенью был в Янчжоу, его семья состояла из трёх человек. Иногда, когда шиму* раздражалась из-за него, он уходил есть на кухню. Уже давно раннее утро не было таким оживлённым. (师母) матушка-наставница (вежливо о жене учителя). Каша из гороха и фасоли была готова, Цзян Цайвэй подала Цзи Шенью тарелку с большим количеством фасоли и спросила: «Ханьбай ещё не встал?» Цзян Шулиу тут же сказала: — Шенью, позови своего шигэ завтракать, если не сможешь его поднять, то оттаскай за уши. Прежде чем Цзи Шенью смог ответить, снаружи послышались торопливые шаги, все посмотрели на дверь и увидели, что Дин Ханьбай вбежал с растрёпанными волосами, а глаза Кинг-Конга уступали ему в озлобленности. (金刚怒目) Сердитые глаза Кинг-Конга — китайская идиома, которая означает сердитые, широко открытые и выпученные глаза. Дин Ханьбай был прямолинеен: Кто трогал мой розовый кварц?! Дин Эрхе и Дин Кейю безмолвно смотрели на Дин Яншоу и вместе с этим втянули головы, приняв оборонительную позу. Цзи Шенью держал тарелку с кашей из гороха и фасоли с бесстрашным выражением лица, размышляя о том, что Дин Яншоу был гораздо старше, Дин Ханьбай мог только проглотить свою обиду. Дин Яншоу выпрямился: — Я трогал. Гнев на белом лице Дин Ханьбая ни капли не утих: — Ты трогал? Прожил полвека и всё равно не в состоянии понять, какого качества был камень? Он образовался естественным путём! Он был самого высокого качества! Тут же метнулся к столу и ударил ладонью по его краю. Тарелка с хворостом из теста, которая стояла на краю стола, содрогнулась. — Самое главное — это мой материал. Я пока не хотел его трогать. Ты испортил его! Этот крик собирался сорвать крышу, и Цзи Шенью был так потрясён, что не смог удержать тарелку с кашей. Он и подумать не мог, что Дин Ханьбай посмеет вот так бросить вызов своему отцу. Дин Яншоу не отреагировал, казалось, такая реакция была ожидаема: — Сначала поешь и остынь. — Чёрта с два я остыну! Кто бы мог подумать, что Дин Ханьбай не остановится. — Это моё сокровище, ты берёшь и бездумно делаешь четыре надреза, чему это подобно? Это равносильно обезображиванию моей жены! О чём ты думал, когда пошёл на это! Цзи Шенью задрожал, услышав эту аналогию, он объяснил: — Шигэ, мастер собирался проверить нас и позволить нам гравировать… Дин Кейю пнул его, прежде чем тот закончил говорить, Шенью чуть не прикусил язык. Дин Ханьбай на секунду замолчал, объяснение Цзи Шенью разгневало его ещё сильнее: — Только для того, чтобы научить их, ты испортил мой материал? Ты думаешь, что их навыки достойны этого?! Он продолжал смотреть на Дин Яншоу, но слова, которые выкрикивал, были направлены на всех троих. Дин Эрхе и Дин Кейю не изменились в лице, но в душе были удручены. Цзи Шенью отреагировал по-другому, не ожидая, что Дин Ханьбай так относится к младшим. Оказывается, он смотрел на них сверху вниз? Дин Ханьбай высокомерно сказал: — В глубине сердца они понимают, чего стоят. К вещам, которые я не желаю использовать, другие люди вовсе не достойны прикасаться, я устраню четыре пореза. Вы должны самостоятельно находить материал, если хотите учиться, больше не напрашивайтесь на неприятности. После утреннего скандала у всех пропал аппетит. Дин Хокан сделал намёк Дин Яншоу об оскорблении, желая восстановить справедливость для собственных сыновей. Цзи Шенью помешивал свою кашу, пока она не остыла, ему не хотелось есть, пока внутри бушует злость. Он считал, что Дин Яншоу поступил неправильно, когда самовольно испортил камень, но Дин Ханьбай выразился так грубо, особенно несколько слов, принижающих младших соучеников. Его высокомерие способно пожирать людей. Было страшно, что по возвращении в маленький дворик снова столкнётся с Дин Ханьбаем, поэтому некоторое время заглядывал в проход, прежде чем войти. К его удивлению, Дин Ханьбая там не оказалось. Дин Ханьбай нёс свою «обезображенную жену» в комнату Цзян Цайвэй, его пять пальцев были сильными, но прикосновения были исключительно нежными. Цзян Цайвэй принесла еду и, закрыв дверь, сказала: — Ты дал волю своему гневу, ругался на родного отца. Поешь. Дин Ханьбай закатал рукава: — Тётя, ты говоришь, я ругался, да? Цзян Цайвэй — кровная родственница Дин Ханьбая по материнской линии и Цзян Тингена по отцовской линии, дальняя родственница Дин Эрхе и Дин Кейю. Она была добра ко всем, но у кого не было эгоистичных мотивов? Её любимчиками были Дин Ханьбай и Цзян Тинген. — Раскричался и теперь спрашиваешь, ругался ли? Она продолжила: — Ты накричал на своего отца на глазах у стольких людей. Ты ещё не умел ходить, а твой отец уже носил тебя смотреть на нефрит. Подлинный камень или нет —отличать тебя обучил также отец. Дин Ханьбай сжал палочки для еды и провёл ими по краю тарелки: — Я был зол. Кто позволил ему портить мои вещи? Тем более ради тех нескольких бездарей. Его философия была очень проста: необходимо поддерживать баланс между техникой и материалами. С техникой седьмого класса нельзя использовать материалы третьего класса, не говоря уже о десятом. Дин Ханьбай никогда не сдерживал гнев, а сразу выплёскивал его. Он убрал со стола и показал Цзян Цайвэй белый блестящий камень, который не только очень подходит ей, но и может притягивать цветы персика*. *（桃花）Цветок Персика также именуют Цветком Романтики, символ любви в китайской астрологии. — Тётя, тебе нравится? Я сделаю хорошую гравировку и подарю это тебе в качестве приданого. Цзян Цайвэй сказал: — Хорошо, под стать моей южной статуэтке, одна большая и одна маленькая. Дин Ханьбай повернул голову, чтобы увидеть маленькую статуэтку на туалетном столике. После полировки её оставили на некоторое время, на ощупь она стала ещё глаже. Наконец, он вспомнил и спросил: — Её сделал не Танген? Кто тебе это дал? Цзян Цайвэй держала интригу: — Угадай. Дин Ханьбай сомневался: — Мой отец? Но у него нет времени вырезать такие маленькие фигурки. Роспись тоже не похожа на его стиль, слишком плавные линии. Цзян Цайвэй сказала: — Это Шенью. Дин Ханьбай был поражён: — Цзи Шенью?! Цзи Чжэньчжу! Его впечатления о Цзи Шенью были связаны с тем неудавшимся бамбуком. Даже если кто-то иногда допускал ошибки, разница в уровне мастерства не может быть такой же существенной, как между Тибетским нагорьем и Урумчи*. Только если противоположная сторона не разыграла спектакль. *Высота Тибетского нагорья — 4500—5000 м, высота Урумчи — 863 м. Но он не был уверен, работы Цзи Шенью настолько хороши? Дин Ханьбай ворвался в маленький двор, как ураган. Между двумя деревьями была натянута верёвка, Цзи Шенью сушил там одежду. Встретившись взглядом с Дин Ханьбаем, Цзи Шенью, казалось, разгневанно закатил глаза. Правильно, его утренние слова были оскорбительными. Если Цзи Шенью действительно искусный мастер, то злость — нормальная реакция. Дин Ханьбай неторопливо подошёл, взял пару брюк, выжал их, повесил, заставив верёвку колебаться, и спросил: — Тётина статуэтка выглядит так, будто это ты её вырезал? Он говорил безразличным тоном, но уголки его глаз сияли. Цзи Шенью повесил наволочку на веревку: — Я вырезал её. В таком признаться всё равно что сказать, что в той ситуации с бамбуком прикидывался дурачком, как доказывать, что пальто на самом деле соломенный мешок. Шенью был раздражён руганью Дин Ханьбая, потому после этого отложил вопрос о том, показывать ли ему свою другую сторону. Он бросил вызов Дин Ханьбаю. Возможно, поначалу ему было наплевать на мнение Дин Ханьбая, вплоть до сегодняшнего дня. Дин Ханьбай и Цзи Шенью больше не разговаривали и молча развешивали одежду для сушки. Признавшийся человек сделал это откровенно, узнавший правду великодушно принял её. Верёвка с одеждой дрогнула, как и капли на их ладонях. Дин Ханьбай посмотрел на лицо Цзи Шенью через белую рубашку, в его глазах мелькнул кристалл розового кварца. Всплывшая тень исчезла, лицо Цзи Шенью стало ясным, что заставляет задуматься, не такое ли лицо называют «лотос»*. * (芙蓉面) 芙蓉 — переводится как лотос или розовый кварц, 面 — внешность. Выражение используется для описания очень красивого лица. Дин Ханьбай стиснул зубы, он был застигнут врасплох.