Бусины из битого нефрита

Вышло недоразумение... Да ещё какое. Цзи Шенью последовал за Дин Ханьбаем до самой раздевалки, чувствуя себя дураком. Оказывается, отдых для мужчины — это раздеться и с наслаждением помыться, а у него всю дорогу сердце колотилось, как скачущий олень. За это время Дин Ханьбай уже снял рубашку и наручные часы, а затем, щёлкая пальцами перед лицом Цзи Шенью, сказал: — Над чем задумался? Давай пошустрее. Шенью кивнул головой, снятую одежду положил в шкафчик. Его и Дин Ханьбая шкафчики находились рядом. Прямо сейчас не было ни одного человека, в раздевалке были только они вдвоём. Переодевшись в банные халаты, они отправились в бассейн. Цзи Шенью зашагал, любуясь на фрески в коридоре. Шоркая подошвой об ковёр, спросил: — Шигэ, почему общественная баня такая красивая? Дин Ханьбай, уверенно прогуливаясь, сообщил: — В прошлом году только отремонтировали. Часть его руки ныла от боли, и всю дорогу он не мог ею шевелить, поэтому и отвечал без особого энтузиазма. На самом деле общественной бане было почти столько же лет, сколько и Лавке «Резьба по нефриту». Даже неоднократное реставрирование не помогло, её постоянно называют общественной баней, не меняя на какое-то модное название. Бассейн был очень большим, с льдисто-синей мраморной поверхностью, создающей ощущение бирюзового озера, окружённого чайными столиками и местом для хранения вещей. В юго-восточном углу находился какой-то мужчина, медитируя, он закрыл глаза, словно мёртвый. Дин Ханьбай нашёл место, куда положить снятый халат и, оставшись в одном банном полотенце на поясе, вошёл в бассейн. Опустившись в горячую воду после тяжёлого трудового дня, он наконец-то расслабился и глубоко вздохнул. Цзи Шенью тоже вошёл в воду, пару раз обжигаясь. Привыкнув, он сел в полуметре от Дин Ханьбая. Ханьбай походил на мертвеца, что можно было понять по закрытым глазам, как у монаха, погрузившегося в транс, не движущемуся кадыку и не трепещущим ресницам. — Шигэ, — Цзи Шенью тихо спросил, — ты что, умер? В юго-восточном углу шумно поднялся с места и ушёл мужчина, это значило, что в бассейне остались только они вдвоём. Цзи Шенью, не дождавшись ответа, развеял густой пар, чтобы лучше видеть, и снова спросил: — Тебя парализовало? Он был тихим человеком, не говоря уже о нелюбви к шалостям, но в данный момент захотел быть непослушным. Увидев, что Дин Ханьбай долго не отвечает, он встал перед его лицом. Ладонью набрал воды, намочил пальцы другой руки и, совсем как Гуаньинь*, машущая веткой, обрызгал лицо Дин Ханьбая. * Гуаньинь — одно из наиболее почитаемых божеств в буддийской традиции Китая. Дин Ханьбай без всякого выражения на лице, с закрытыми глазами, внезапно поднял руку, чем вызвал волну брызг. Волосы и лицо Цзи Шенью были забрызганы. Вскрикнув от страха, он отвернулся в сторону для того, чтобы уклониться. Ещё не успел уйти, когда его ступня соскользнула, и он начал падать. Дин Ханьбай поймал его больной рукой. Ханьбай наконец-то открыл глаза: — Что за ребячество. Цзи Шенью вырвался из «плена противника», пробормотал: — Я предполагал, что твоя душа уже покинула тело. Ладонь Дин Ханьбая скользнула по его спине и, хотя горячая вода смягчила толстые мозоли на ней, но он всё же чувствовал их. Он сел рядом с ним и вспомнил, что в детстве Цзи Фансю водил его мыться в бане. В то время он был наивен, всегда беспокоился, что кто-то тайно помочится в бассейн и наотрез отказался плавать в нём. Думая об этом сейчас, он сожалел. На этот раз Дин Ханьбай спросил: —Ты что, умер? Почему молчишь? Цзи Шенью задал встречный вопрос: —А что, если кто-то помочится в бассейн? Дин Ханьбай хмыкнул: — Вода довольно чистая, к тому же этот бассейн не настолько большой, как спортивный. Если кто-то начнёт писать, любой может это увидеть. Он посмотрел сквозь воду на промежность Цзи Шенью: — Если кто-то не сможет удержать свою мочу, то остальные наполнят чайник этой водой и заставят её выпить. В бассейне были только они. После того как руки и ноги расслабились в горячей воде, Дин Ханьбай повёл Цзи Шенью париться в сауну. Найдя свободную комнату, он подал две бутылки минеральной воды. Цзи Шенью представлял, что это будет приятный процесс, но войдя, он чуть не задохнулся от горячего пара. Ему казалось, что его поджаривают в масле, пришлось сесть в самом дальнем углу, вдали от жаровни с камнями. Его тело покраснело и он выпил всю воду. — Шигэ, — бросил жадный взгляд на бутылку Дин Ханьбая, — я хочу выпить ещё одну. Дин Ханьбай с издёвкой ответил: — Я на мели. У Цзи Шенью пересохли губы, он дышал, используя влажное полотенце: — Тогда я выйду и подожду тебя. Но Дин Ханьбай прижал его к сиденью, заставляя силой сидеть на своей заднице и не позволяя оттолкнуть себя. Ему казалось, что он достиг степени готовности, осталось полить его соевым соусом и можно начать есть. А Дин Ханьбай, этот негодник, как назло, добавил воды, и в комнате стало ещё жарче. — Дин Ханьбай... Он никогда не думал, что назовёт полным именем собеседника в такой ситуации*. *В Китае не принято назвать друг друга по имени, так как это считается некультурно и оскорбительно. —Я скоро встречусь с Цзи*... *Имеется в виду с Цзи Фансю. Не успев договорить, ему впихнули соломинку. Он залпом выпил воды и снова почувствовал силы. Вдоволь напарившись, Дин Ханьбай вытащил Цзи Шенью из сауны. Его умирающая рыба, в итоге, вернула себе жизнь*. *Имеется в виду Цзи Шенью, которому стало плохо в сауне. Цзи Шенью подумал, что им нужно переодеться и пойти домой, но, вопреки ожиданиям, они снова куда-то отправились, по-видимому, в душевую. Перед тем как принять душ, его повалили на кушетку и сняли с него одежду. Он был и голодным, и уставшим, да к тому же замученным паром, поэтому, словно в дурмане, глядел на потолок. Вдруг его окатили горячей водой из ведра, подошёл одетый мужчина и похлопал его по груди со словами: —Тот, у кого гладкая кожа и нежная плоть*, с тем я буду аккуратен. *细皮嫩肉 — дословно: гладкая кожа и нежная плоть говорится о красивом, изнеженном человеке. Этот человек стал ножом, а Цзи Шенью рыбой. Он лежал абсолютно голый, и, начиная с левой руки, не пропуская места между пальцев, его растирали сверху донизу, слева направо. Этот мужчина оказался таким ненадёжным, что, когда тёр спину, забыл о своем обещании. Он так сильно тёр жёсткой мочалкой, что удовольствие сменилось болью. Дин Ханьбай лежал на соседней кушетке. Прищурив глаза, он иногда кидал взгляд то на кричащее от боли лицо Цзи Шенью, то на его покрасневшую спину. Ему казалось, что Шенью стал походить на розовый кварц, гладкий и блестящий, который после гравировки лежит под полировочным станком. После обтирания они приняли душ и пошли переодеваться. Наконец, дойдя до раздевалки, у Цзи Шенью онемели все пальцы от усталости. И как только он снял халат, Ханьбай хлопнул его по плечу и вскрикнул: —Такое ощущение, что тебе спину не тёрли, а скребли. Цзи Шенью хотел ответить, но устал так сильно и не знал, что и сказать. Он хотел отругать Дин Ханьбая, но рука не поднималась ударить улыбающегося человека. Дин Ханьбай улыбался, глядя на него. Он хотел пожаловаться на сильную боль в спине, но передумал. Ханьбай не его отец, даже не его учитель. Он предположил, что тот не станет его слушать. Уже стемнело, и Дин Ханьбай с жалостью сказал: — Будь я тут один, то поднялся бы наверх в комнату и лёг спать. Цзи Шенью подумал, что в следующий раз он точно не пойдёт с ним. Дойдя до дома, они уже давным-давно пропустили ужин, и кусочка еды не осталось. Дин Ханьбай, не стесняясь, упрашивал Цзян Шулиу приготовить лёгкие закуски перед сном, даже спел «Только мама лучше всех на свете». Не в силах больше терпеть, Цзян Шулиу, засучив рука, сварила две порции яичной похлёбки и велела отдать одну Цзи Шенью. Дин Ханьбай вернулся в дворик с мисками супа, сел перед каменным столом и позвал: —Цзи Чжэньчжу, выходи! Он выпил на пол бутылки минеральной воды меньше, поэтому голос немного охрип, но всё равно было громко. Цзи Шенью выбежал в шортах и футболке, коленки и локти немного покраснели из-за трения мочалкой. Но самое главное было то, что тонкие губы блестели, было сразу понятно, что он что-то ел. Цзи Шенью, зная, что навлечёт на себя беду, сказал правду: — Тётя дала мне оставшийся пирог. Дин Ханьбай бросил свои палочки для еды. Ох уж эта Цзян Цайвэй, кто вообще здесь её племянник? Сама что ли не знает? Цзи Шенью решил, что он разозлился, и принёс пирог на стол. Так, при свете луны и комнатных ламп, они начали ужинать похлёбкой и пирогом. Оба были такими голодными, что пожирали еду, походя на хищников. За всё время, так не произнося и слова, было слышно только чавканье и глотание. Закончив трапезу, палочки Дин Ханьбая скатились со стола, заставив Цзи Шенью вздрогнуть от неожиданности. — Чего так пугаться? То ли смеясь, то ли плача, спросил Дин Ханьбай. Цзи Шенью прошептал: — Однажды я искал что-нибудь поесть ночью. Шиму тоже встала и пошла на кухню, чтобы попить водички. На кухне я уронил палочки, она услышала меня. Цзи Фаньсю всегда ел мало, поэтому дома никогда много не готовили. В то время Цзи Шенью начал активно расти и каждый день посреди ночи просыпался от голода. Дин Ханьбай выслушал и спросил: — Что произошло после того, как она это услышала? Цзи Шенью, подняв палочки, ответил: — Ничего. Это «ничего» не заставило бы его дрожать. Дин Ханьбай, из-за собственного любопытства, продолжал тормошить старые раны: — Она тебя отругала? Цзи Шенью наклонил голову и, смотря на гвоздику в клумбе, прошептал: — Она дала мне пощёчину. Дин Ханьбай взбесился: — Твоя шиму настолько ненормальная?! Ударить человека за то, что он немного поел! Он слишком остро отреагировал. Цзи Шенью повернул голову, чтобы взглянуть на него, но его лицо ничего не выражало. Ни скорби, ни гнева, тонкие губы сомкнулись, не проронив больше ни одного слова. — Я не должен был есть тайком. Цзи Шенью вспомнил, как шиму ругала его мать за то, что та была любовницей её мужа, ругала его за кражу еды, с этим, действительно, нельзя поспорить. Взял посуду, вымыл её и оставил на кухне. Вернувшись, он увидел, что Дин Ханьбай продолжал сидеть за столом. На столе стояло ещё две чашки зелёного чая, ему оставалось лишь сесть обратно. Дин Ханьбай сделал один глоток, он начал двигать чашку по столу, не переживая, что дно чашки может быть поцарапано о стол. Передвигая долгое время, он остановился и спросил: — Что в чашке? Цзи Шенью ответил: — Зелёный чай. — А ещё что? — Не томи. Дин Ханьбай произнёс: — Луна. Прозрачное отражение луны, плещущееся в чашке, вдруг заполнило собою всё сердце Цзи Шенью. Ему не нужно было поднимать голову, лишь опустить взгляд, и можно любоваться луной. Но это лишь иллюзия, стоит только закрыть крышкой и сразу всё исчезнет. Дин Ханьбай, кажется, также подумав об этом, закрыл чашку. Цзи Шенью пробубнил: — Исчезла. — Пусть настоится, она останется там на всю ночь, — возразил Дин Ханьбай. — Возьми. Ему следовало поднять палочки, вовремя замолчать и ничего не спрашивать, досыта наесться и вдоволь напиться, а после пожелать спокойной ночи. Но палочки уже упали, прошлое разворошилось и Дин Ханьбаю оставалось лишь загладить вину. Эта фальшивая луна была слишком убогим подарком, Дин Ханьбай почувствовал себя неловко. Его взгляд столкнулся с глазами Цзи Шенью. Цзи Шенью, всматриваясь в глаза Дин Ханьбая, так и не смог найти в них ни радости, ни злости. Дин Ханьбай спросил: — На что ты так уставился? Цзи Шенью отвёл взгляд, ему понравилась эта луна. Он подумал, что Дин Ханьбай очень интересный, и, думая о нём, опять вспомнил Дин Ханьбая за работой по восстановлению каменного барельефа периода династии Хань. Всегда есть кто-то лучше тебя, он знал это, но это не повод мириться с этим. Он полагал, работа, хотя и выглядела, как живая, всё равно чего-то в ней не хватало. Он не был уверен, действительно ли он прав, или это бессознательная ревность. — Шигэ, — неуверенно сказал Цзи Шенью, — давай найдём время, чтобы поучиться друг у друга. Он не ожидал, что, проснувшись на следующий день, Дин Ханьбай принесёт розовый кварц для совместной работы над камнем. Солнечный свет проникал в кабинет, наполовину ярко ослепив его. Два стула стояли рядом, Цзи Шенью и Дин Ханьбай уселись на них. Всё ещё немного заспанные, они глазели на розовый кварц. Цзи Шенью вспомнил, что сегодня понедельник, и спросил: — Тебе не нужно на работу? Дин Ханьбай ответил: — Вчера я сильно устал, поэтому, конечно же, могу отдохнуть пару дней. Когда Цзи Шенью только переехал в этот дом, у Дин Ханьбая был отпуск, он ничем не занимался, будто управление по вопросам культурного наследия находится у них дома. Он не сдержал любопытство: — Шигэ, какая у тебя зарплата? Дин Ханьбай быстро ответил: — Смогу позволить содержать тебя. Слова были сказаны небрежно, к тому же с презрением. Цзи Шенью, выпрямив спину, собирался поспорить, но хорошенько подумав, остановился. Еда, жильё, учёба — во всём этом он зависел от Дин Яншоу. Что бы ни произошло, Дин Яншоу передаст свое наследство Дин Ханьбаю. Поэтому в его слова была доля истины. Цзи Шенью, постепенно очнувшись, сосредоточил своё внимание на розовом кварце. Он в предвкушении аккуратно потёр подушечкой большого пальца об указательный. До этого момента у него не было возможности ни то, что хорошенько его рассмотреть, но даже прикоснуться к нему. А теперь находясь так близко и любуясь, он тут же влюбился в него. Кварц был чистый и натуральный, высшего качества. Неудивительно, что Дин Ханьбай так сильно разозлился. Шигэ захотел использовать его для совместной работы с ним? В таком случае ему нужно достать не менее качественный материал. Цзи Шенью беспокойно потёр глаза. Материалы, которые он привёз из Янчжоу, были в лучшем случае размером с ладонь, даже если они и были высшего качества, всё равно не подходили. — Шигэ, — смущённо проговорил, — у меня нет такого большого материала, давай сначала сходим за ним на рынок. Ещё более смущённый, он повернулся к Дин Ханьбаю: — Можешь сперва одолжить мне немного денег? Дин Ханьбай расстелил две сюаньчэнские бумаги*. — Возьми эту часть, тогда каждому достанется половина работы. *宣纸— сюаньчэнская бумага из коры птероцелтиса, рисовой соломы, бамбука для живописи и каллиграфии. Цзи Шенью очень удивился, даже зазвенело в ушах. Раньше Дин Ханьбай ругался и кричал за его невежество, но сейчас позволил гравировать этот розовый кварц? Если он что-то сделает не так, то материал будет испорчен, и Дин Ханьбай изобьёт его до смерти? — Шигэ, ты уверен? Дин Ханьбай косо взглянул. — Сначала спроси себя, рискнёшь ли ты? Внезапно боевой дух Цзи Шенью увеличился, заставив его легко и без волнения согласиться. Взяв инициативу, он начал растирать тушь по дощечке, не отрывая взгляда от камня. Шенью напрягал все извилины своего мозга, обдумывал множество образов, какие он хотел бы вырезать. Пейзажи, силуэты, птицы и звери. Обычно выбирали что-то из этого, при этом нужно было учесть те четыре царапины и поделить работу пополам. Они оба думали об этом, не были уверены в силах друг друга, да к тому же долго молчали, не обсуждая идей. Тушь растушёвана, бумага расстелена, солнце постепенно осветило камень. Дин Ханьбай, смотря на сверкающий камень, проговорил: — Из этой царапины можно сделать ручей и водопад, тогда идей будет «Горы и реки». Цзи Шенью молча обдумывал эту идею. И когда Дин Ханьбай собирался взять кисть, чтобы нарисовать, он протянул руку, остановил его и серьёзно сказал: — Шигэ, нетронутый камень сияет так ярко — это его преимущество. Если мы продумаем каждое движение и раскроем сияние во всей красе, то мы не зря потратим время. Дин Ханьбай понял смысл слов: пейзаж не должен быть таким ярким, таким образом, этот дизайн не подходил. Цзи Шенью сказал: — Если обычные реки не подходят, то можно сделать Млечный путь. Ещё никто и никогда не вырезал Млечный путь, да и мало можно встретить людей, думающих о таких вещах. Дин Ханьбай вопросительно смотрел на Цзи Шенью, пытаясь скрывать удивление и восторг. Он схватил кисть, чтобы следовать задумке напарника. Но Цзи Шенью проговорил: — Но только один Млечный путь не подойдёт, а что ещё добавить, пока не придумал. Дин Ханьбай ответил: — Млечный путь и встречу Волопаса и Ткачихи, сопровождающуюся стаей птиц, на сороковом мосту.* *Китайская легенда о построенном сороками мосту, якобы по велению Ткачихи через Млечный Путь для свидания с Пастухом. Теперь настала очередь Цзи Шенью смотреть на него. Они испытывали почти одинаковые эмоции, вот только желали скрыть их. Дин Яншоу и Цзи Фансю уважали и ценили друг друга. А отношения этих двоих сложились немного хуже. Открыто не подавали виду, но в глубине души тайно соперничали друг с другом. Цзи Шенью выиграл первый раунд и Дин Ханьбай уступил и бросил идею о горах и реках. Когда каждый чертил эскиз, они опять ссорились, даже их концепции и расположение кардинально отличались. Каждый рисовал по-своему. А этот мерзавец Дин Ханьбай ещё и постоянно тыкал локтём в напарника, отчего Цзи Шенью несколько раз приходилось исправлять чертёж. Когда они расстелили новую бумагу, наступил полдень, время самого яркого солнца. И розовый кварц отбросил на белую поверхность яркие разноцветные блики, поражая своей красотой. Цзи Шенью, не решаясь взять в руки кисть, лёг на стол, как будто принял крещение, снова ощупал розовый кварц, наблюдая, как блики кристалла отражаются на его пальцах. Он восхищённо сказал: — Шигэ, посмотри, как через тёплый цвет просвечивает холод, видно каждый излом. Дин Ханьбай поднял голову и замер, ошеломлённый от Цзи Шенью, лежащего на бумагах. Его лицо озарилось бликами кварца, даже в зрачках отражались пару ярких искр. Его чистые руки прикасались к камню, ногти будто сливались с поверхностью розового кварца, а пальцы излучали блеск. Он решил, что ему показалось, но выражения лица Цзи Шенью стало смущённым... — Шигэ, — Шенью опять позвал его, — ты, кажется, сравнивал этот камень с женой? Дин Ханьбай кивнул. Цзи Шенью походил на ленивого кота, но он покраснел и заулыбался, как будто... Как будто думая о любви. Цзи Шенью, держа розовый кварц, произнёс: — Неудивительно, что говорят, будто невестка самое прекрасное развлечение. — ... Дин Ханьбай, ослабив бдительность, проиграл этому маленькому южному варвару.