Бусины из битого нефрита

По мере того как ветер и снег постепенно утихали, разум Дин Ханьбая также медленно прояснялся. Однако чем больше он приходил в себя, тем довольнее становился, испытывая удовлетворение от совершённого злодеяния. Он встал со снега, посмотрел на силуэт убегающего человека и окликнул его, но тот лишь ускорился. Цзи Шенью успел и испугаться, и успокоиться, так что в итоге уже не мог однозначно сказать, какие чувства испытывает. Он то спешил, то брёл по снежным просторам, лицо горело, а мысли были словно танец снежинок, который невозможно чётко проследить. Он шёл и шёл, затем наконец рухнул на колени и закрыл лицо руками. Всё тело била неконтролируемая дрожь. Дин Ханьбай поцеловал его, своими губами прикоснулся к его губам. Все его познания и устоявшиеся представления были разрушены этим поцелуем. Горячие губы, прижатые к губам... язык, томно и скользко окутывающий другой язык... как это возможно? Цзи Шенью опустил руки, не понимая, как Дин Ханьбай смог такое сделать. Послышался глухой стук лошадиных копыт. Шенью знал, что это старший гонится за ним, и слышал, как Дин Ханьбай зовёт его. «Цзи Чжэньчжу» — имя, которое он поначалу ненавидел. Но ещё никогда до этого, услышав его, не испытывал всепоглощающего страха. Дин Ханьбай, закончив притворяться мерзавцем, догнал Цзи Шенью, слез с лошади и попытался поймать его. — Чжэньчжу? Его руки оказались пусты, Цзи Шенью вырвался и продолжил бегство. Ханьбай вытянул руки, чтобы преградить путь и извиниться за произошедшее. Он понимал, что неискренен в чувствах, говоря «прости», но сделанного не воротишь, так что молодой человек не испытывал ни капли сожаления. Цзи Шенью крепко держали. Он паниковал, как кошка, которой наступили на хвост, — демонстрируя свои когти и клыки. Дин Ханьбай тихо прорычал: — Я отпущу тебя, не суетись, — он медленно и с большой неохотой разжал руки. Ещё пару дней назад они спали в одной постели, но сейчас младший нисколечко не желал его объятий. Цзи Шенью, находившийся в состоянии полного смятения, отбежал на несколько шагов, повернулся и, прилагая неимоверные усилия, с надеждой спросил: — Ты тогда, должно быть, переволновался и принял меня за кого-то другого, верно? — Нет, — честно ответил Дин Ханьбай. Цзи Шенью резко вспыхнул: — Да! Так и было! — он медленно отступил назад, пяткой сапога зацепив кусочек льдинки. — Посчитал меня за Шан Миньжу или за Ву Номинь... или за кого-то ещё, во всяком случае не за меня. — «За кого-то ещё»? Я что, могу решить поцеловать кого угодно? — спросил Дин Ханьбай. Он не дал Цзи Шенью времени на ответ и дерзко признался: — Не ты ли чувствовал, что я в последнее время изменился? Сейчас должен был понять: всё потому, что я хотел поцеловать именно тебя, но скрывал это желание. Я действительно сожалею, что в тот момент не сдержался. В мире так много людей, как мне устоять, чтобы не перецеловать всех до единого? Цзи Шенью покраснел. Если поначалу ему было холодно, то сейчас внезапно стало жарко. Его сердце уже было разбито, хоть внешне он и держал спину прямо. Дин Ханьбай приближался к нему. Он же тогда обнял его. Цзи Шенью в самом деле не понимал: они же соученики... и оба мужчины. — Подлец. Сволочь, — пошевелил он непослушными губами. Дин Ханьбай взглянул на него сверху вниз, у младшего скатилась слеза. — Чжэньчжу, — начал Дин Ханьбай, — я виноват. Давай сперва вернёмся. Будь осторожнее, обморозишь лицо, если заплачешь. Возможно, та слеза была результатом крайней злости, но она зажгла в чёрством сердце Ханьбая искру доброты и милосердия. Возвращаясь верхом вместе с младшим, он утешал его и, хоть обнимал руками, не осмеливался снова прижаться грудью. Ему только и оставалась, что свирепо хлестать кнутом коня. В конце концов они прибыли к месту сбора. Дин Эрхе как раз допивал третий стакан козьего молока в юрте. Когда они возвращались в центр Чифэна, Цзи Шенью, нахохлившись, в оцепенении сидел на заднем сидении автомобиля. Увидев краем глаза синюю монгольскую шапку, ему захотелось открыть окно и выбросить её. Не только шапку, ещё золотую закладку, подвеску с янтарём, — это всё он должен вернуть Дин Ханьбаю. Планируя поступить так, он думал, что раз и навсегда порвёт с ним. Они вышли из машины, поднялись наверх и сели за прощальный обед. Цзи Шенью, словно потеряв душу, за всё время не проронил ни слова. Ночью он собрал чемодан, свернул одеяло и пошёл спать в другую комнату. Дин Ханьбай прислонился спиной к изголовью кровати и велел: — Днём ты лежал на снегу, поэтому можешь простудиться, так что укрывайся одеялом. Цзи Шенью стиснул зубы. Этому изуверу ещё хватало наглости напоминать о лежании на снегу?! Те объятия, та рука, сжимающая его шапку, та дерзкая улыбка, нависающая над ним, — каждое воспоминание мучительно душило его. Он отшвырнул чемодан, ринулся к кровати, набросил одеяло на Дин Ханьбая и принялся бить, вколачивая в него свою боль. Дин Ханьбай ничуть не сопротивлялся, позволяя ему выпустить пар. Цзи Шенью снова вспомнил, как старший ради него сражался с грабителями, как без предупреждения встретил его после занятий, как снял пальто и вытер им его ноги... Хлынувшим воспоминаниям не было конца и края — как бы то ни было, этот человек хорошо к нему относился. Цзи Шенью остановился, чувствуя себя измученным и удручённым. Он потянулся снять одеяло, желая посмотреть, не поранил ли Дин Ханьбая. Лежавший навзничь Дин Ханьбай не отрывал от него взгляда, и Цзи Шенью сказал: — В будущем не обращайся со мной хорошо. Это была последняя ночь в Чифэне. Ни один из них не уснул. На следующий день они сели на обратный поезд всё в то же маленькое купе. Цзи Шенью мигом вскарабкался на верхнюю полку, повернулся спиной наружу и сделал вид, что спит. Дин Эрхе спросил: — Что с ним такое? Дин Ханьбай съязвил: — Как что? Увидел тебя и расстроился. Цзи Шенью уставился на стену, поезд качало, но он погрузился в созерцание, а когда у него заболели глаза, закрыл их и спокойно лежал, будто настоятель буддийского храма, погрузившийся в нирвану. Спустя долгое время проводница повезла по коридору тележку, продавая еду, и Шенью услышал, что Дин Эрхе хочет пойти поесть в вагон-ресторан. Тогда он останется наедине с Дин Ханьбаем? Цзи Шенью кувырком спрыгнул с полки: — Брат, я пойду поесть с тобой. Похоже, Дин Эрхе не ожидал этого: — Ладно... тогда пошли. Ханьбай спокойно сидел и наблюдал, как Цзи Шенью, будто спасаясь бегством, уходит с Эрхе. Ему хотелось и смеяться, и плакать — комедия, да и только. Он всегда издевался над теми, кого недолюбливал, и Цзи Шенью не стал исключением. Даже сейчас, когда этот парень ему нравится, Ханьбай по-прежнему не может удержаться от колкостей. В общем, в самом деле бесстыжий. Дин Ханьбай беспомощно смотрел в окно, понимая, что нужно дать время младшему. Поразмыслив, он снова забеспокоился: если Цзи Шенью решительно отвергнет его, то что же, сдаться? Безрезультатно поломав голову, Ханьбай решил лучше продолжить чтение книги «Всякая всячина из Юяна». На тридцатой главе Шенью с Эрхе вернулись с обеда. Не поднимая головы, он дождался, когда Цзи Шенью снова запрыгнет на полку, и сказал: — Брат, чтобы не было скучно, я расскажу тебе историю. Дин Эрхе недоумённо кивнул: когда это ему стало скучно? Дин Ханьбай начал рассказ: — Эта глава называется «Мертвец», и всё начинается с того, что в начале года в уезде Юнтай мужчина из Янчжоу лежит на лежанке и отдыхает. Он подмигнул, подавая сигнал, и Дин Эрхе понял: — Какое совпадение, по-видимому, мужчины из Янчжоу, поев, любят тут же лечь отдыхать. Цзи Шенью нахмурился и открыл глаза. Он ещё не прочитал ту главу, и ему оставалось только слушать ехидство семьи Дин. Дин Ханьбай продолжал рассказ: — Этот мужчина из Янчжоу лёг спать, свесив руку с лежанки, и вдруг его запястье схватили. Он отчаянно пытался вырваться, зовя на помощь богов, людей, шигэ, но никто не ответил. Услышав это, Цзи Шенью прижал руки к груди и затеребил застёжку на куртке. — Он и ахнуть не успел! Земля разошлась трещиной, пара рук стянула мужчину с лежанки и утащила в разверзтую тьму! — голос Дин Ханьбая был выразителен и полон эмоций. — Мужчина с криком провалился, и трещина тут же сыто захлопнулась. На земле осталась лишь светло-бежевая куртка... нет, это была длинная рубашка. — А что было потом? — спросил Дин Эрхе. — Люди немедленно стали копать землю! — усилил напряжение Дин Ханьбай. — Разрыли на пару метров вглубь и обнаружили останки. Но на костях даже мельчайшего кусочка мышц не нашлось, казалось, покойник был мёртв уже много лет. Один день на небесах равнялся году на земле, тогда возможно ли, что под землёй время летит быстрее? Дин Ханьбай не останавливался: — Знаешь, почему мужчину утянули вниз? Потому что под землёй обитают души умерших, — он понизил голос. — Если подумать, мы вот сейчас в поезде, под поездом рельсы. Среди всех строительных работ ремонт железнодорожного полотна самый опасный, с наивысшей смертностью среди рабочих. Только речь прервалась, как купе внезапно накрыла кромешная тьма. Дин Ханьбай бросился к передней части полки, схватил Цзи Шенью за руку, яростно дёрнул её и взвыл дурным голосом: — Шигэ! — Цзи Шенью отчаянно позвал его и в ужасе съёжился, вжимаясь в стену. Дин Ханьбай снова изобразил из себя героя: — Быстрей иди сюда, ко мне. Перепуганный Цзи Шенью устремился на голос, Дин Ханьбай обнял его и спустил вниз с полки. В это время поезд выехал из туннеля, снова стало светло. Дин Эрхе всё это время ехидно улыбался. Шенью разозлился от смущения и стал извиваться в руках старшего. Дин Ханьбай спокойно сказал: — Брат, иди выкури сигаретку. В купе остались лишь они двое, Дин Ханьбай держал его своими железными руками, объясняя: — Извини, я просто пошутил над тобой, а то ты не обращал на меня внимания. Цзи Шенью был готов расплакаться от бессилия и бросил попытки вырваться. Дин Ханьбай, проникшись состраданием, уложил парня под одеяло, взял книгу и продолжил читать вслух. Он редко когда говорил таким мягким голосом — будто любящий отец, рассказывающий сказку своему драгоценному сыну. Ханьбай изредка поглядывал на него и читал, пока Цзи Шенью не заснул. В этот раз он спал до темноты.

* * *

Спустя несколько промежуточных остановок путешественники добрались до места назначения и вышли, сетуя на то, что стало гораздо холоднее. Дома, в гостиной их ждали горячие напитки и вкусные блюда. Трое молодых людей успешно справились с покупкой камней и вернулись, в их честь устроили банкет, но ничуть не меньше им хотелось получить поздравления. Сев за стол, Цзи Шенью молча принялся за еду. Дин Ханьбай расположился справа от него и рассказывал всё, что случилось с ними в этой поездке: о забавных моментах, об опасной ситуации, что взволновала всех за столом. Он выпил горячего, чтобы промочить горло, и передал отцу отчёт о покупках. Дин Яншоу развернул его, посмотрел и вмиг переменился в лице. За столом стало тихо. Он спросил: — 60% агальматолита и 20% балина? Абсурд! Кто просил тебя так поступать? — Сперва поем, а после я всё объясню, — ответил Ханьбай. Дин Яншоу кровь ударила в голову: — Объяснишь? Ты ставишь меня перед фактом! Мы так долго искали пропорцию, даже излишки подсчитывали, а ты безрассудно и своевольно распоряжаешься делами магазинов! Цзи Шенью поднял голову от тарелки и хотел было разъяснить вместо Дин Ханьбая, но также он ранее решил провести чёткую черту между ними, поэтому подавил это желание. Цзян Шулиу увидела это и тут же поспешила сказать: — Шенью, в эти дни во Внутренней Монголии было холодно? Ходили в степь? Разговора внезапно перескочил на иное, и Цзи Шенью ответил: — Не холодно, но вся степь была покрыта снегом, — он неестественно улыбнулся, невольно вспомнив, как Дин Ханьбай в степи совершил злодеяние, и заставил себя уйти от этой темы. — Перчатки, что мне связала тётя, были особенно тёплыми, я каждый день их носил. Чтобы предотвратить ссору отца и сына, Цзян Шулиу изо всех сил болтала о том о сём, а потом посмотрела на Цзян Цайвэй: — Мы в молодые годы, чтобы сделать подарок, тоже дарили шарфы, перчатки, сами вязали. — Ты можешь подарить и зятю, а мне остаётся лишь дарить племянникам, — улыбнулась Цзян Цайвэй. Цзян Шулиу заметила: — В следующем году тебе исполнится двадцать четыре года, пора и о приятеле поговорить, — старшая сестра никогда не любила торопить с этим, однако обстановка вынудила её поднять давний вопрос. — Когда тебе будет 27–28 лет, всех хороших мужчин расхватают, и за кого ты замуж пойдёшь? Цзян Цайвэй подхватила диалог: — Я никому не нравлюсь, что поделать? Когда мне исполнится 27–28 и я не выйду замуж, тогда перееду. Не позволю тебе и зятю содержать меня всю оставшуюся жизнь. Две сестры болтали, не замолкая ни на минуту и не давая Дин Яншоу ни малейшей возможности взять слово. Сдерживать главу семьи оказалось очень непросто. Ханьбай спокойно ел, осознав, что критический момент миновал. Неожиданно сидевший слева от него человек резко встал, из-за чего Ханьбай уронил баоцзы с крабом. Что посеешь, то и пожнёшь. Люди за столом подняли головы и посмотрели на Цзи Шенью, у которого сердце билось, словно барабан. Он сказал: — Тётя, через несколько лет я вырасту и хочу жениться на тебе. Стояло гробовое молчание, все члены семьи Дин остолбенели. Цзян Цайвэй испугалась больше всех, поэтому не могла и звука произнести. Цзи Шенью стоял, прямой как стрела и с лицом ярко-красного цвета, словно его поджаривали на огне. Но больше всего его тревожило не то, что думает Цзян Цайвэй, а... Внезапно тарелка грохнулась об пол с оглушительным звоном, будто камни раскалываются и небеса содрогаются. Дин Ханьбай разбил её с такой силой, что рука онемела, и набросился на Шенью с руганью: — Ты что, совсем спятил?! — Шенью, хотя ты и Цайвэй не кровные родственники... — промямлил Дин Яншоу. Дин Ханьбай не унимался: — Пусть даже они не имеют родства, так не пойдёт! — он уставился на Дин Яншоу. — Только если ты не желаешь стать свояком своего ученика! — Вставая, Ханьбай оттолкнул стул ногой и гневно посмотрел на Цзи Шенью. — Или же ты хочешь стать моим дядей? Дин Ханьбай так сильно стискивал зубы, что мог бы заодно прожевать кусок мяса. Его напряжённая аура была настолько ужасающей, что казалось, он вот-вот опрокинет стол. Цзян Цайвэй поспешила разрядить обстановку: — Садитесь, пошутили надо мной, и будет. Завтра приведу парня, чтобы вы могли его увидеть. Дин Ханьбай в ярости заорал на Цзян Цайвэй: — Я знаю, что о нём никто не заботится, а ты то перчатки подаришь, то дашь коробку печенья. О ком ему думать, как не о тебе?! Цзян Цайвэй была несправедливо обвинена, ведь те перчатки именно он, Дин Ханьбай, попросил связать для Цзи Шенью. Этот банкет в честь приезда поистине до мозга костей взбесил сразу нескольких человек. После трапезы Дин Ханьбай схватил Цзи Шенью и хотел пойти в маленький двор, но Дин Яншоу удержал его. Ханьбай не мог отпустить младшего, ладони были словно в клею, и потребовалось некоторое время, чтобы разжать руку. Цзи Шенью умчался, будто спасался от хищника. После многодневного отсутствия маленький дворик казался немного пустынным, но фонари горели всё так же ярко. Цзи Шенью и физически, и морально устал. Чемодан разбирать не хотелось, он умыл лицо и лёг на кровать отдохнуть. Минут через пять он снова встал с постели и задвинул дверной засов, однако ему этого показалось мало, и Шенью решил ещё закрыть окно. Дин Ханьбай устал с дороги. Отец запер его, чтобы наказать. Неважно, велик проступок или нет, но если о нём не сообщили, следует преподать урок. После нескольких десятков ударов щёткой для выбивания пыли даже железным костям сложно не заболеть, тем более его обычному смертному телу. Только после окончания экзекуции Дин Яншоу произнёс: — Объясняй, иначе пойдёшь спать в пруд. Дин Ханьбай подробно разъяснил, что это не спонтанная идея, а он заранее всё чётко распланировал. У Дин Яншоу разболелась голова, он был удивлён мужеством сына всё изменить, но ещё больше он был обеспокоен: — Насколько ты уверен, что заработаешь деньги, а не потеряешь их? — Получить прибыль — это не главное, я хочу постепенно вернуть к жизни лавки «Резьба по нефриту», — давая это обещание, он явно был уверен в своих силах. — Если даже потерпим полное фиаско, я возмещу убытки из собственного кармана. — И откуда ты возьмёшь столько денег? — спросил Дин Яншоу. — Начну торговать своим телом, только и всего. Это не проблема для меня, — городил чепуху Ханьбай. Дин Яншоу раскричался на него, да так, что почти упал в обморок. «Торговать телом»? С малых лет он привык баловать этого несносного мальчишку, а уж расходы на развлечения было не сосчитать. И сейчас он говорит про торговлю телом? Да сдача крови за деньги более надёжна! Глубокой ночью Ханьбая наконец отпустили, однако в маленьком дворике теплился лишь один светильник. Этот парень был не настолько отвратителен, чтобы толкнуть дверь и разбить окно, только пару раз прошёлся по веранде и вернулся в комнату спать.

* * *

Западные часы чётко показывали время, заменяя крик петухов на рассвете. Дин Ханьбай не стал валяться в кровати, подкрался к двери соседа и сказал «доброе утро» на иностранный манер. Но неожиданно постель оказалась аккуратно заправлена, человек ушёл. Он понимал, что Цзи Шенью прячется от него. Тогда оставался шанс увидеться за столом. Но кто знал, что и там его не будет. Цзян Шулиу сообщила: — Шенью рано ушёл в библиотеку, даже не поел. Цзян Цайвэй забеспокоилась: — Это из-за вчерашней неловкости? Он прячется от меня? В глазах Дин Ханьбая плясало адское пламя, но улыбка оставалась убийственно холодной: — А есть причина от тебя прятаться? Неужели серьёзно подумала, что он женится на тебе? Это просто для того, чтобы помочь тебе выйти из затруднительного положения, ты можешь не воспринимать это слишком серьёзно! Он разозлился и не стал есть, а поехал в лавку «Резьба по нефриту», чтобы отвезти камни. С головой уйдя в работу, больше ни на что не обращал внимания, даже воды не пил до полудня. Перед уходом же специально заглянул в кафе «Погоня за фениксом» и забрал с собой жареные куриные крылышки. Дин Ханьбай доехал до дома, зашёл в маленький двор и увидел закрытую дверь в спальню. Значит, он вернулся. Вдруг стало приятно смотреть на бамбук счастья. — Цзи Чжэньчжу? — позвал он. Подошёл к двери и толкнул её, встретившись с профилем Цзи Шенью. Тот сидел за столом и читал книгу, не поднимая головы и сдерживаясь, чтобы даже краем глаза не взглянуть на него. Дин Ханьбай сказал: — Я купил жареные куриные крылышки и поставил их разогреваться на кухне. Сейчас переоденусь, и давай поедим их вместе. Он видел, что Цзи Шенью никак не отреагировал, но и не отказался, видимо, чтобы не смущать. Симпатия, любовь — вот что, в конце концов, заставляет людей смущаться. Дин Ханьбай вернулся к себе в комнату. Снимая часы с руки, он вдруг остановился. На ковре по-прежнему вились геометрические узоры, круглый стол всё так же был из резного эбенового дерева, но на столе появились ни с чем не сравнимые и сразу бросающиеся в глаза вещи: золотая закладка, подвеска с янтарём, монгольская шапка и даже то самое начисто выстиранное пальто. Что ж, это действие — возвращение законному владельцу — в самом деле значит решительный отказ. Дин Ханьбай бросил часы на пол, взял эти вещи и устремился в соседнюю комнату. Открыв пинком дверь с резными цветами, он весь дрожал от ярости: — Ты всё вернул мне? Что это значит? — Мне больше это не нужно, — ответил Цзи Шенью. — Не нужно, и сразу отказываешься? — кричал Дин Ханьбай. — Ты не хотел целовать меня, так почему бы мне было не поцеловать тебя?! Цзи Шенью мгновенно посмотрел на него, его лицо выражало неохоту и страдание: — Я позволил тебе поцеловать меня, это уже достаточно безумно. Неужели ты не можешь оставить меня в покое? — он скомкал страницу книги, выпуская весь пар на неё. — Я твой шиди и мужчина, как и ты. Разве ты не потерял рассудок? Дин Ханьбай приблизился, загородив солнечные лучи, и Цзи Шенью обессиленно опустил голову. — Шиди? — оперся о стол старший. — Ты бежишь ко мне, к своему шигэ, из-за всяких пустяков, ты ревнуешь меня к парням, а когда чего-то боишься, то зовёшь меня, и если чувствуешь себя плохо, стучишь в мою дверь посреди ночи. Мне не хочется перечислять множество таких случаев. Милый шиди, ты ведь такой умный, тогда поразмышляй о своих поступках, неужели для тебя я ничего не значу? Когда у Дин Ханьбая впервые дрогнуло сердце, он долгое время терзался. Конечно, его удивило влечение к своему же полу, но крайнее изумление не могло сравниться с искренностью чувств. Он не был глуп и ни за что бы не поверил, что Цзи Шенью ничего к нему не чувствует. И Цзи Шенью неизменно думал о нём, охваченный тревогой, ни на минуту не переставал размышлять о старшем. Он всегда обращал внимание на Дин Ханьбая. В такой большой семье старший был ему ближе всех, и сейчас его чувства были в полном раздрае из-за Дин Ханьбая… Он не решился заново осмысливать это, пусть лучше уж он и дальше будет в смятении. Дин Ханьбай протянул вперёд принесённое и сказал: — Если и возвращать, то нужно возвращать все вещи. Цзи Шенью изумлённо оглянулся, а Дин Ханьбай продолжил: — Розы в саду, я потратил на них так много сил, когда ты вернёшь их? И как планируешь возвращать? Те розы уже давно увяли, но мысли, которых не должно было быть, расцвели. — Но я не испытываю таких же чувств к тебе, — с трудом выговорил Цзи Шенью. Прямой отказ был гораздо больнее, чем та пощёчина в снежном поле. Однако Дин Ханьбай не был обычным человеком, он резко встал: — Неважно, если я тебе не нравлюсь. Зато ты нравишься мне, — он своевольно улыбнулся. — Я каждый день буду мелькать перед твоими глазами, изо дня в день буду проводить с тобой время. И я не боюсь, что когда-нибудь мои чувства пройдут. Цзи Шенью задрал голову и посмотрел на него: — Это не любовь, ты ошибаешься! — из последних сил сдерживаемое спокойствие рушилось на глазах. — Тебя просто привлекли вырезанные мной работы, мои рисунки. Это моё мастерство тебе нравится... Ты просто запутался! — Что же я перепутал? Думаешь, я, взрослый мужчина, всё ещё не могу ясно различить любовь, которая бывает между мужчиной и женщиной? — громко спросил Дин Ханьбай. Он нагнулся и крепко схватил за щёки Цзи Шенью: — Маленький южный варвар, если ты пока не можешь понять, я дам тебе время подумать. Живя под одной крышей, у меня есть куча свободного времени, чтобы маячить пред тобой. Ты не в состоянии убежать или игнорировать меня, и даже если ты соберёшь вещи и вернёшься в свой родной город, я возьму дары для родителей своей невестушки и прямиком отправлюсь к вам в Янчжоу! Повторюсь ещё раз, «нравишься» — значит, нравишься так же, как учителю Цзи нравилась твоя мама, как Дин Яншоу нравится Цзян Шулиу. Ты ясно видишь и точно так же ясно слышишь — мне, Дин Ханьбаю, нравишься ты, Цзи Шенью! Эти слова звенели эхом, непрерывно раздаваясь в воздухе. «Мне нравишься ты, Цзи Шенью!»

* * *

Заметки автора: Как уже было сказано ранее, взгляд младшего на чувства довольно расплывчатый, ведь ему всего 16 и он столкнулся с таким давлением... К тому же с учётом некоторых ограничений сегодняшнего времени он почти ничего не знает о гомосексуальных отношениях.