Бусины из битого нефрита

Говорят, недуг длится — будто сучишь шёлковую нить, но, к счастью, Дин Ханьбай оправился очень быстро. Рано утром дождь всё ещё продолжался, и молодой человек пошёл на улицу Чуншуй встретиться с Чжан Сынянем. Учитель и ученик не виделись несколько дней, но даже тёплого слова друг другу не сказали. Чжан Сыняня всю ночь беспокоил шум дождя. Промучившись бессонницей, теперь он ёрзал на заднем сидении автомобиля, словно почтенный руководитель. Дин Ханьбай по доброй воле стал его водителем и теперь петлял по улицам без какого-либо точного места назначения. Спустя время старик не вытерпел: — Внучок, куда ты направляешься, в конце-то концов? Меня уже укачало! Дин Ханьбай весело произнёс: — По мне, город весьма красив, поэтому и взял вас проветриться, — складывалось ощущение, что он исследует местность, проезжая по самым оживлённым — как новым, так и приходящим в упадок — местам района. И будто что-то прикидывает в уме. — Ученик Шестипалого согласился сотрудничать с тобой? — спросил Чжан Сынянь. — Нет... — Ещё бы, тот не только не согласился, но и старался держаться от этого замечательного человека за тысячу километров. — Учитель, на самом деле тот ученик оказался моим шиди, — сообщил он Чжан Сыняню. — С давних времён между соучениками легко возникало что-то ещё, особенное, понимаете? Чжан Сынянь опустил глаза: он не понимал. — Забудьте, поговорим об этом позже, когда у меня будут хорошие новости, — Дин Ханьбай не любил рассказывать о неудачах. Чтобы не терять лицо, он, больше ничего не говоря, направился на оптовый рынок «Цзяньцзя». Рынок занимал большую площадь, в нём не было зданий или киосков, люди просто сооружали навес и зазывали покупателей. А длинная улица рядом с ним была чем-то вроде антикварного рынка, очень оживлённа и постоянно полна любопытствующих. Учитель и ученик ещё не завтракали, поэтому каждый взял по кунжутному печенью, и они пошли гулять. После дождя в рыночных рядах располагалось не так уж много людей, у каждого продавца было по одному-два товара, к тому же многие отказывались от денег и предпочитали только обменивать вещь на вещь. Дин Ханьбай был не сильно-то и заинтересован: если вещь «предназначена» для него, он её приобретёт, а если нет, то и расстраиваться нечего. Побродив туда-сюда и не найдя ничего по душе, Чжан Сынянь спросил: — Чтобы скоротать время, расскажи, что хорошего привёз из Внутренней Монголии? — Разного вида агальматолит, немного балина, но зато высококачественного. На самом деле в прошедшие дни, помимо любви, он всё время думал об этих камнях. Раз уж он пообещал заработать денег, то должен больше размышлять о способе достичь цели. Одна пожилая дама предлагала на продажу круглую вазу из белого нефрита. Дин Ханьбай неспеша приблизился, чтобы внимательно рассмотреть вещицу, находя её красивой и милой всё больше и больше. — Тётушка, можно я посмотрю? Он взял вазу в руки: гладкий нефрит был холодным, высокого качества, а такую форму сосуда делали только в период Ваньли*. Ваньли («Бесчисленные годы») — девиз правления императора династии Мин, Чжу Ицзюня, 1572–1620 гг. — Тётушка, это подделка, — Дин Ханьбай не желал подробно пояснять, да и к тому же этот нефрит был весьма хорош — пусть и подделка, но восхитительная. Пожилая дама сказала: — Эта ваза мне досталась от семьи мужа в качестве подарка на нашу свадьбу. И хоть она действительно ненастоящая, но нам всем очень нравится. Если бы не трудности, ни за что бы не стала продавать. Дин Ханьбай опустил глаза и заглянул в горлышко вазы, по-видимому что-то заметив внутри. Он хлопнул рукой по дну, и оттуда выскочила жемчужная застёжка. — У меня старческая дальнозоркость и поясница не в порядке. Когда застёжка оторвалась, я попросила мужа помочь найти её. Он, видимо, нашёл и бросил в вазу. У тех, кто промышляет продажей антиквариата, не только ясная голова, но и все пять органов чувств чрезвычайно хорошо развиты. Уловив аромат, Чжан Сынянь принюхался и заметил, что это, должно быть, тушёный куриный суп. Пожилая дама похлопала по сумке, в которой лежал термос. Каждый день, прежде чем идти в больницу, она заглядывает ненадолго сюда, чтобы найти подходящего клиента. Перед лицом болезни никакие сокровища не имеют значения: смысл только в том, чтобы превратить их в деньги. — Тётушка, скажите мне цену, я не стану пререкаться, — он вовсе не проявлял великодушие, просто ваза ему действительно понравилась. Он чувствовал, что эта вещь предназначена для него. Жемчужная застёжка, что выпала из гладкой и прохладной нефритовой вазы, погрузила его в раздумья. Сделка совершилась. Дин Ханьбай понял, что проголодался. Пройдя несколько шагов, он обернулся и заметил, как Чжан Сынянь странно посматривает на него. — Что такое? — У тебя вид последнего романтика. Ты достиг того самого возраста и хочешь обзавестись женой? Грубые слова смущают, но ещё больше они стимулируют выброс адреналина. Слова «хочешь обзавестись женой» привели к сумбуру в голове Дин Ханьбая. Открыть дверь и сесть в машину — это как снять обувь и лечь на кровать, пристегнуть ремень безопасности — как укрыться одеялом с изображением дракона и феникса*. Всё готово, не хватает только симпатичной «жены». В Китае изображение дракона и феникса олицетворяет идеальных супругов. Эту пару традиционно дарят молодожёнам на свадьбу. То есть тут Дин Ханьбай представляет первую брачную ночь. Ему вспомнился Цзи Шенью, который посреди ночи втирал ему лекарство. Пребывая в отличном настроении, молодой человек повернул ключ зажигания, напевая песню и не обращая внимания на сидящего сзади Чжан Сыняня. Правда, вечером Дин Ханьбай отставил в сторону порочные манеры, принял серьёзное выражение лица и ел с еле заметной улыбкой. Такой чудной: сразу после выражения своих чувств активно действовал методом кнута и пряника, а прямо сейчас уткнулся в тарелку с супом, не приставал, не ворчал, словно в самом деле серьёзно относился к их ситуации. Шенью не понимал этих поворотов, но, к счастью, старший изменил своё поведение. Может, его внезапно осенило, а может, он планомерно обдумал и осознал ошибки, но в любом случае хорошо... Шенью держал миску и прихлёбывал горячий суп с лимонным соком. На сердце у него было необъяснимо кисло. Юноша ясно понимал, что симпатия Дин Ханьбая напугала его, но также и растрогала. Навязчивость шигэ запутывала его, однако при этом он получал удовольствие от внимания старшего. Нельзя сказать, что он специально играл в недотрогу, но и таким уж невинным не был. Из-за присущей ему сострадательности Шенью ненавидел себя за всё это. Переживая таким образом, он наспех доел суп, заработав пару волдырей, вот только боль от них добралась аж до сердца. Когда они вернулись в маленький двор, подул холодный ветер. Цзи Шенью проняла мелкая дрожь, всё его тело постепенно становилось горячей. Дин Ханьбай, стоя позади него, спросил: — Ты закончил с домашним заданием? Взгляни тогда на материалы. Это дело нельзя было откладывать. Шенью, будто в тумане, последовал за старшим в мастерскую. В комнате было прохладно, он незаметно подавил несколько чихов. Дин Ханьбай принёс сегодня из лавки «Резьба по нефриту» балин и агальматолит: один был насыщенного светло-зелёного оттенка, другой — бледно-жёлтого. — Из этих двух камней я думаю сделать небольшую печать с летучей мышью и длинную печать с изображением животного. И я хочу, чтобы ты состарил их. Я уже спрашивал, но уточню ещё раз: ты ни при каких обстоятельствах не откажешься от мастерства подделки? У Цзи Шенью кружилась голова. — Нет. — Тогда нужно делать это открыто. Не хочу, чтобы ты снова действовал тайком. — Но всё ли будет в порядке? А если учитель узнает, что тогда? — удивлённо произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай сел, положив ногу на ногу: — А что не так? — он вспомнил о Дин Яншоу, раны на теле до сих пор болели, однако слова прозвучали спокойно: — Это ремесло досталось тебе от учителя Цзи, твоего родного отца, так зачем же приёмному отцу противиться? Неожиданное открытие. Цзи Шенью долгое время не мог прийти в себя, но затем, когда прояснил все детали, согласился без колебаний, тем более речь шла о двух печатях. Дин Ханьбай вырежет, а он состарит изделия. Внезапно он вспомнил о важном моменте: — Шигэ, ты вырежешь печати в духе прошлых времён, я их состарю, а потом продадим? Он недоумевал: раньше Дин Ханьбай был против того, чтобы подделывать и продавать, и хотел только восстанавливать бракованные предметы. — Ты будешь действовать открыто, а когда закончишь, я точно так же открыто собираюсь продавать их в лавке «Резьба по нефриту». Цзи Шенью не понимал его намерений, но знал, что обманывать в таком вопросе старший точно не станет. Условия были подробно и чётко разъяснены, о деталях совместной работы договорились. Юноша слегка дрожал, размышляя, всё ли пройдёт гладко. Хотелось вернуться к себе и отдохнуть. — Шенью, — окликнув его, Дин Ханьбай переменил позу, поставив ноги ровно. Цзи Шенью остановился в дверях и обернулся с вопросом в глазах. Дин Ханьбай мгновенно расплылся в улыбке: — Сегодня я намеренно не приставал к тебе, всё время сдерживался. Как тебе это? Тишина. На этот вопрос не было ответа. Дин Ханьбай улыбнулся ещё шире: — Не может быть, чтобы ты совсем ничего не чувствовал, так? Тогда можно продолжить играть в кошки-мышки? Первоначально я собирался терпеть и не домогаться тебя несколько дней. Но ещё этот день не закончился, а у меня уже сердце болит. Цзи Шенью стоял в оцепенении: Дин Ханьбай ничуть не смущался столь бесстыдных слов, а он сам даже взглянуть на него не осмеливался. Упорно рассматривая двор, младший нарочито холодно сказал: — Без разницы. Как бы ты ни поступал, мне всё равно. — Правда? — не поверил Ханьбай. — Я уже действовал и лаской, и настойчиво, так к какому же ещё приёму мне прибегнуть? Воспользоваться тобой, когда будешь в беде, взять тебя силой? — Ты попросил меня изготовить вещи для лавки — ладно, реставрировать товары — тоже сойдёт. Когда тебе нужны мои навыки, не стесняйся, говори, но о прочем не проси, ладно? Удар ладони по столу дал понять, что хорошее настроение Дин Ханьбая испарилось, не продлившись и пары минут. — Я весьма плохой человек, но, поскольку ты мне нравишься, я охотно усмирю свою гордыню, чтобы добиться взаимной симпатии, — он говорил бойко и уверенно. — Но если все возможные приёмы не сработают и ты раз за разом будешь мне отказывать, я не стану добиваться твоей любви. Я снова дам волю своей тёмной стороне, нравится тебе это или нет. Цзи Шенью был крайне напуган. Изначально он опасался демонстрировать нерешительность, однако никак не ожидал, что и от твёрдости духа не будет пользы. Дин Ханьбай во всём следовал лишь своему настроению и вообще не принимал во внимание остальное. Цзи Шенью влетел в свою комнату, словно спасался бегством. Наскоро запер дверь, закрыл окно и только после этого забрался в кровать, спрятавшись под одеяло. Ему было настолько холодно, что аж зубы стучали, — хуже, чем в тот день в степи. Когда звук шагов приблизился, юноша даже дрожать не решался, словно жил на войне. Дин Ханьбай стоял около окна, внутри всё было чёрным как смоль — даже очертаний не разглядеть. Однако как оконная бумага* давно была порвана, так и он: хотя уже раз сто был отвергнут и слова отказа были искренними, он хорошо понимал, что всё же занимает определённое место в сердце Цзи Шенью. В традиционных домах Китая не было стёкол, вместо них вешали плотную бумагу. Только потому, что они оба мужчины, соученики, а ещё из благодарности к Дин Яншоу этот маленький южный варвар продолжал утверждать, что такие поступки противоречат здравому смыслу. Но действительно ли это плохо? На самом ли деле они нарушают принципы морали? «Даже если и так, — подумал Дин Ханьбай, — всё равно не впервой ошибаться». Шаги за окном стихли вдалеке. Цзи Шенью скукожился и плотнее укутался в одеяло. Волдыри от ожогов во рту болели так, будто горели вместе с горлом. Спустя долгое время он наконец заснул. Его лихорадило, на пересохших губах лопнула трещинка. В соседней комнате тоже не горел свет, но Дин Ханьбаю не давали покоя грёзы любви. Ещё он размышлял, куда поставить ту белую нефритовую вазу: просто приткнуть куда попало будет неправильно, в конце концов, она пропитана супружеской любовью и была предназначена именно ему. В мгновение ока наступила полночь. Дом и его обитатели спали. Стояла полная, почти звенящая тишина. Вдруг ветки деревьев сначала мелко затряслись, а затем принялись размашисто колыхаться. Сидевшие на них сороки тревожно вспорхнули и скрылись в ночном небе. В переднем дворе пронзительно замяукала кошка. Беспрестанно хлопали межкомнатные двери, падали стулья, повсюду раздавался нарастающий хаотичный шум. Дин Яншоу спросонок хотел уже гневно закричать, но тут почувствовал, как трясётся матрац: сначала легко, а потом всё сильнее. — Землетрясение! — он разбудил Цзян Шулиу и набросил ей на плечи накидку. Муж с женой тут же помчались звать остальных. Дин Ханьбай спал некрепко, поэтому мгновенно открыл глаза и выбежал наружу. Соседняя дверь по-прежнему была закрыта на ключ. Молодой человек принялся бить по ней ногой и громко кричать. Толчки от землетрясения становились всё ощутимее. — Цзи Чжэньчжу! Землетрясение! Дверь была хлипкой: нескольких пинков оказалось достаточно, чтобы её сломать. Дин Ханьбай подскочил к кровати. Не глядя, спит или бодрствует младший, подхватил его вместе с одеялом и побежал. Выбравшись из маленького двора, он помчался в передний двор, к родителям. К счастью, остальные домочадцы отреагировали молниеносно: все уже покинули свои комнаты. Землетрясение понемногу прекращалось. — Пока не ложитесь спать, никто не знает, что и как будет дальше. Давайте сегодня соберёмся во дворе, — сказал Дин Яншоу. В руках шевельнулось, и Дин Ханьбай посмотрел вниз: одеяло закрывало тело целиком, поэтому он откинул край зубами, открыв пылающее лицо Цзи Шенью. У того была лихорадка, и хотя ночью похолодало, он наконец смог ощутить приятное тепло. Однако юноша был весьма сконфужен тем, что его держат на руках. Прямо перед собой Цзи Шенью видел небо, учителя, тётушку, её сестру и всех остальных. Он даже не решился узнать, что произошло, и теперь умоляюще глядел на Дин Ханьбая: будь у него хвост, наверняка завилял бы. Дин Ханьбай, с трудом сдерживая смех, смилостивился и снова прикрыл его краем одеяла. Выслушав наставления отца, он вернулся в маленький двор, обнимая Цзи Шенью. На веранде могло быть опасно, поэтому он сел на каменную лавку снаружи. Похлопав по кокону в своих руках, молодой человек проговорил: — Как можно было так крепко спать? Мне пришлось выбить дверь, — он коснулся одеяла и обнаружил, что оно было слишком горячим и дрожало. — Почему ты не сказал, что у тебя жар?! Дин Ханьбай хорошенько закутал Цзи Шенью и уложил его на каменный стол. Невзирая на риск новых подземных толчков, он вернулся в комнату и принёс оттуда тёплую воду и таблетки. Дав лекарство, прижался губами ко лбу младшего, чтобы проверить температуру. Жар, конечно, так быстро не спал бы, но Дин Ханьбай умело воспользовался моментом. — К счастью, очаг землетрясения не рядом с нами, — сказал Дин Ханьбай. Цзи Шенью предпочёл промолчать. Когда началось землетрясение, Дин Ханьбай не знал, ложная тревога или нет, но сразу же решил прийти ему на помощь. И Шенью прекрасно понимал это. Каким бы жестоким он ни был, проводя между ними чёткую грань, однако поблагодарил старшего. Усталость брала своё, и он опустил голову, задрёмывая. После зимнего дождя снаружи было ужасно холодно. Дин Ханьбай стоял на завывающем ветру в одних лишь пижамных штанах и рубашке. Прошло некоторое время, одеяло немного распахнулось, и появилось отверстие, в которое высунулся указательный палец. У Дин Ханьбая перехватило горло. — Что ты делаешь? — Я боюсь, что ты замёрзнешь, — ответил Цзи Шенью. Дин Ханьбай склонился вперёд, посмотрел на уже широкое отверстие в одеяле, скользнул ближе и прильнул к этому мягкому и горячему телу. Ханьбай обхватил его: одна рука теперь лежала на внешней стороне одеяла, а другая безобразничала внутри. Сильные пальцы дотронулись до поясницы, чуть царапнули кожу спины, легко прошлись вдоль позвоночника и между лопатками, а затем неожиданно сжались между ног Цзи Шенью. Ханьбай искренне подумал, что даже в таких непредвиденных ситуациях нет худа без добра. Шенью больше не мог этого выносить: — Не трогай... Отстань! — Разве ты не боялся, что я замёрзну? Просто позволь мне прикоснуться, только и всего. Или боишься, что я снова не сдержусь? — пусть он и говорил так, однако всё же отодвинулся, а затем развернулся и пошёл к дому взять вещи для ночлега на улице. Через некоторое время Ханьбай принёс гамак, привязал его между двумя деревьями, разложил одеяло и всё прочее. Он взял на руки Цзи Шенью, хоть тот брыкался, пытаясь вырваться из крепкой хватки. Сбросил обувь и принялся устраиваться. Лечь плечом к плечу не получилось, на боку тоже было неудобно, поэтому Дин Ханьбай положил Цзи Шенью поверх себя, что было равносильно тёплому одеялу из человеческой плоти. И тот, смирившись, молча положил голову ему на плечо и послушно стал ждать понижения температуры. Дин Ханьбай — такой негодник — сознательно или же машинально дотрагивался то тут, то там, даже по заднице поглаживал ладонью. * * Ночь прошла спокойно, наступил рассвет. Все члены семьи чрезвычайно устали, и только Дин Ханьбай выглядел живее всех живых. Было решено как можно раньше поспешить в лавку «Резьба по нефриту». Босс и сотрудники вместе проверяли склад материалов. Благо были заранее приняты меры предосторожности при землетрясениях, так что никаких повреждений не произошло. Дин Яншоу раскрыл утреннюю газету: — Это бюро сейсмологического управления работает абы как, неизвестно, будут ещё толчки или нет. — Из нашего магазина удобно выбегать на улицу. Относительно в опасности только изделия на прилавках, — сказал один из сотрудников. — Перед лицом катастрофы меня остальное не волнует. Лишь бы убежать от беды, и ладно. Больше всего я боюсь высоких зданий с огромным количеством людей. Там либо вообще не выбраться, либо люди затопчут. Дин Ханьбай долгое время слушал, находясь рядом, а потом вдруг вскочил, взял ключи от машины и вышел прочь. В школе находится большое скопление людей: если снова начнётся землетрясение, тогда как ученики будут покидать учебный корпус? Цзи Шенью же болен, несомненно, его в первую очередь затопчут насмерть! Ворота школы были закрыты, Дин Ханьбай приехал и стал ждать в машине. Он облокотился на руль и задремал, а проснувшись, пошёл посидеть в магазинчик рядом. Выпил газировки, съел булочку, после чего потянулся и спросил у продавца, сыграет ли тот с ним в карты: — Я ставлю деньги, ты ставишь вещи. Вторая половина дня прошла благополучно, молодой человек был настолько поглощён игрой, что, казалось, забыл о страхе перед стихией. В пять часов ворота школы открылись, чтобы выпустить поток учеников. С картами в руках, Ханьбай огляделся и зацепился взглядом за неспешно бредущую фигуру Цзи Шенью. Шенью сначала увидел распахнутую дверь машины, а затем поднял голову и встретился глазами с Дин Ханьбаем. Тот спросил его: — Вы закончили раньше? — Угу, из-за землетрясения, а ещё семестровые экзамены пришлось перенести на более ранний срок. Дин Ханьбай держал в руках пакет с закусками, но не стал упоминать о том, что целый день прождал младшего товарища, и первым делом решил похвастаться: — Выигрыш. На, поешь, — Цзи Шенью был рядом и аппетитно жевал сдобу, из-за чего старший вспомнил, что и сам голодный. — Открой печенье и покорми меня. Цзи Шенью исполнил просьбу, не считая это чем-то особенным. Он кормил своего шигэ всю дорогу, отчего везде в салоне были крошки от печенья. Наконец они добрались до дома. Целый день стояла тишь да гладь, что успокаивало людей. В то время как остальные, по обыкновению, собрались отдохнуть в гостиной, они вдвоём вернулись в маленький двор. Постельные принадлежности до сих пор валялись в гамаке, и Дин Ханьбай заметил: — Выглядит так, словно что-то сломалось и не починили. Цзи Шенью взял одеяло и пошёл обратно в свою комнату. Дин Ханьбай последовал за ним: — Уже переезжаешь? А если снова начнётся землетрясение, как тогда быть? Я привык засыпать в обнимку с тобой... Цзи Шенью резко обернулся, одним лишь взглядом заставив этого человека закрыть рот. На лице Дин Ханьбая промелькнула буря эмоций. Он прислонился к оконной раме и снова задал вопрос: — Что ты думаешь обо мне? — Ты не очень хороший человек, — произнёс Цзи Шенью. Дин Ханьбай кивнул: — В таком случае обязательно запри двери и окна. Раз уж я такой поганец и посреди ночи становлюсь животным, то непременно загрызу* тебя без остатка, — договорив, он стал приближаться, — как же, дождался ночи, — взялся за одеяло и втолкнул Цзи Шенью в спальню. В китайском языке у этого слова есть ещё одно значение: целоваться (то есть здесь имеется в виду «зацеловать до смерти»). Толкнув ногой сломанную дверь, он крепко зажал парня у створки. В глазах Цзи Шенью читался страх, но Дин Ханьбай не знал, что такое сочувствие, и продолжал допрос: — Кто, не думая о собственной жизни, спас тебя прошлым вечером? Кто, увидев, что у тебя жар, пошёл на риск и принёс тебе воду и лекарства? Кто не возмущался, когда ты всю ночь лежал на нём — аж руки и ноги занемели? Опять-таки кто отдал тебе свой выигрыш, который ты грыз всю дорогу? Цзи Шенью нечем было крыть, всё по делу. — Всё-таки о чём ты думаешь?.. Дин Ханьбай опять не смог сдержаться: — Милый шиди, подари мне один незабываемый поцелуй. Просто твори добро, множь добрые поступки и помоги этому смертному продолжить свою жизнь.